Цена могущества

      Месяц травень в нынешнем году выдался необычайно теплым и стремительно преображал скинувший зимнее оцепенение лес. Еще каких-то пять дней назад выпал последний запоздалый снег, возвратив с собой холодное дыхание севера, по которому еще никто не успел соскучиться. Выпал, покрыв тонким серебром еще пока голую землю, и тут же растаял под теплой поступью вешней красавицы Лели, что прибежала попрощаться со своей сестрицей-предшественницей до следующего года. И, как по волшебству, вмиг набухли на деревьях почки, готовые вот-вот распуститься во всей своей пышной красе, зазеленела из земли молодая травка, залетали над желтыми головками первых одуванчиков с веселым жужжанием проснувшиеся пчелы, защебетали звонкие лесные пташки, и вот соловей уже начал кликать лето.       Весеннее солнце уже и впрямь почти по-летнему припекало крепкую спину, одетую в кожаную безрукавку поверх простой льняной рубахи. Перко расслабленно сидел на пеньке рядом со своей землянкой, широко расставив ноги и облокотившись на колени. Рядом горел костерок. От плавных, но точных движений рук слегка покачивались на кожаных шнурках, повязанных на шее, и позвякивали друг о друга два серебряных амулета — волчья лапа, печать Велеса, и молот Сварога. Взгляд Перко был сосредоточен на небольшой причудливой коряге, из которой он остро заточенным коротким ножом выстругивал человеческий лик. Получался сердитый старик в шапке набекрень. Перко любил, бродя по лесу, собирать сухие вывороченные из земли корни, на ходу присматривался к их форме, и воображение сразу дорисовывало недостающие черты. Так из-под его руки выходили и смеющиеся дети, и суровые воины, и еще много прекрасных деревянных фигурок животных и птиц, которые он иногда относил в ближайшую деревню и оставлял на потеху местной детворе, ничего за них не прося. Это занятие приносило ему удовлетворение и душевный покой, а ими он не торговал.       Промышлял он, как правило, охотой и на торг привозил звериные шкуры и иногда мясо, выменивая их на наконечники для стрел, ножи и топоры, а при необходимости и на другие металлические изделия. Перко, живя отшельником в лесу уже семь лет, сделался умелым охотником и следопытом, приобрел полезные навыки выживания и вообще стал мастером на все руки.       Оказавшись за воротами родного города, будучи изгнанным собственным дядькой, оскорбленным его предательством, молодой Перко, недолго думая, решил податься в ближайшую деревню, в надежде найти там хотя бы временный приют. А уж потом определиться с тем, как жить дальше. Один легкомысленный порыв — желание горячей молодецкой плоти, вскружившее голову — разрушил все его мечты и планы, и славное будущее в дружине князя ему больше не светило. Его лишили доспехов и оружия и почти не дали времени проститься с матерью, глотавшей перед разлукой с сыном молчаливые слезы и дрожащими руками в спешке собиравшей ему узелок со сменной одеждой и солониной в дорогу. В разгаре была зима, морозная и ветреная, и он, с любовью укутанный материнскими руками, словно ребенок, в меха, медленно побрел прочь, навстречу новой жизни, к которой не был готов.       Но в чужой деревне новая жизнь не началась. Как и задумывалось изначально, она стала лишь его временным пристанищем, до летнего тепла, когда можно было, не боясь замерзнуть, ночевать в лесу. Туда Перко и отправился, собрав свой нехитрый скарб — одежду, кое-какое оружие и инструменты, которые он успел заиметь, обитая в деревне. А без дела он там не сидел. Помощники всегда и везде требовались, сильные мужские руки были в цене. На него никто не жаловался, напротив — хвалили за труд. Но своим он стать так и не смог. Все казалось, что на него косо смотрят да за спиной переговариваются, обсуждая и осуждая его позор. Как оно было на самом деле, он, конечно, знать не мог, ведь ему и слова дурного никто ни разу не молвил, даже ежели кто и ведал о нем больше, чем показывал. А чувство вины и стыд все же были крепче. Настолько, что даже не замечал Перко лукавых девичьих взглядов, направленных в его сторону, и наигранно печальных вздохов оттого, что его вечно нахмуренные брови и серьезные серые глаза выражали полное безразличие к женским уловкам.       В лесной глуши, когда подходящее место для жилища было выбрано — в отдалении и от города, и от деревни, и от проходившей между ними дороги — и Перко и начал строительство землянки, он наконец-то смог вздохнуть свободно. И обуревающие его чувства, которые он столько месяцев держал в себе, нашли выход в тяжком труде и постепенно остыли. Дух его окреп, как и тело, что стало мускулистым и жилистым без деревенских пирогов, щей и простокваши. А ежедневная рубка деревьев, таскание на себе в одиночку тяжелых бревен и прочие строительные работы поначалу изматывали настолько, что к вечеру Перко падал без сил. Их не было даже на то, чтоб съесть редкого зайца, что удавалось подстрелить. Но каждый, даже маленький шаг, приближающий его к намеченному плану, воодушевлял и бодрил. Землянка вышла на славу: небольшой — чтоб было где разместить лавку, на которой спать, да развернуться самому, но добротной и крепкой, с деревянной двускатной крышей, утепленной соломой и хвойными ветками и защищенной плотным слоем глины и дерна. Крыша плавно переходила в поверхность холмика, в склоне которого и было вырыто углубление для землянки. Потратив почти все лето на ее неспешную, но добросовестную постройку, к осени Перко уже мог коротать ночи под кровом, где можно было затопить очаг и куда не задувал ветер.       За годы, проведенные в землянке, ставшей ему родной, отчий дом Перко все же не забыл. Освоившись в лесу, он однажды осмелился навестить мать, которой до того лишь изредка передавал весточки о себе через деревенских, что шли по делам в город. Проникнуть туда самому, незаметно, в общем потоке идущих, оказалось легче, чем он думал. Иди себе со всеми да не привлекай внимания. Не вся стража знала его в лицо, а кто-то уж о нем и подавно позабыл. Так что так и повелось: когда общались через посредников, а когда хоть и тайком, но лично. Мать была счастлива, к каждой встрече у нее были готовы для сына новые вышитые рубахи или другая одежда, словно он не в лесу затворничал, а каждый день ходил на смотрины к знатным невестам. Обереги тоже были ее подарками.       Перко замер и прислушался. Звякнули в последний раз амулеты, и издалека донесся пронзительный отрывистый птичий крик, а следом хриплый рассерженный собачий лай. Он отложил деревяшку и нож и встал, когда увидел, как из-за деревьев показалась пестрая птица, рвано хлопающая длинными крыльями и дергающаяся в воздухе из последних сил. Присмотрелся. Крупный сокол с подбитым крылом и торчащей из бока тонкой деревянной стрелкой стремительно летел прямо на него, сверля его большими черными глазами. За ним неслась кудрявая дворняга, а еще дальше догоняли, перепрыгивая через коряги и пни, два мальчугана лет восьми-девяти с рогаткой и маленьким детским луком. Сокол со всего лету врезался Перко в грудь, и он едва успел подставить руки, чтоб тот не грохнулся наземь. Собака резко остановилась в двух шагах от него и, наткнувшись на его суровый взгляд, лаять перестала, а принялась обиженно ворчать. Мальчишки тоже застыли как вкопанные, стреляя глазами в упорхнувшую от них добычу, переглядываясь и опасливо посматривая на Перко.       — Ну, чего встали? — грозно спросил Перко. — А ну забирайте свою собаку и проваливайте восвояси.       Юные охотники сомневались, продолжая топтаться на месте и жалобно глядя на сокола.       — Или вы ждете, что я отдам вам его? — покачав головой, Перко продолжил: — Вашим родителям стыдно должно быть за вас! — а увидев, что мальчуганы все еще медлят, решил ускорить процесс — не сводя с них взгляда, наклонился к лежащему у ног топорику и взял в свободную руку. — Я охотник половчее вашего буду.       На лицах мальчишек появился такой ужас, что они, свистнув псину, без оглядки рванули прочь, сразу забыв про свою добычу, только пятки сверкали. Конечно, бить ни в чем не повинную благородную птицу они смелы и горазды, а наткнуться на незнакомого лохматого мужика в лесу, угрожающего расправой, — тут уж поджилки затряслись. Разумеется, Перко бы никогда не поднял руку на ребенка, но проучить и припугнуть невоспитанного сорванца за грех не считал.       Он посмотрел на еле дышащего раненого сокола, бережно прижатого к груди. Повезло, что лук и стрела оказались не настоящими, иначе птица просто не долетела бы и скончалась, попав в руки к мелким негодяям и истратив последние силы на оборону. У него же она лежала спокойно, прикрыв глаза, словно доверяла. Перко осторожно вытащил стрелу за торчащий наружу железный наконечник, и птица издала почти человеческий стон. И тут же, прямо у него на глазах свершилось чудо — соколица в его руках обратилась прекрасной девицей, темноволосой, яркой, наряженной в блестящее красное платье и увешанной золотыми украшениями, словно княжна или заморская царевна. Он еле успел подхватить ее второй рукой, чтобы удержать. Но удивляться и рассматривать прелестницу было некогда. Она, так же, как и ее птичья ипостась, была ранена. Ткань дорогого платья уже пропиталась кровью, лицо побледнело, глаза закатились. И Перко поспешил с ней в свою землянку, чтобы обработать и перевязать рану.       Когда, уложив девушку на лавку, застеленную медвежьей шкурой, и осмотрев внимательно рану, Перко разорвал платье на боку, оголив тонкую талию, она дернулась, схватилась за его запястье и, резко вскинув голову, бросила на него злой взгляд своих волшебных, зеленых точно малахит, очей. Такая и впрямь дралась бы до последнего, подумалось Перко, но он накрыл ее ладонь своей и тихо, но убедительно произнес:       — Я помочь хочу. Лежи, — и добавил спустя некоторую паузу, — иначе зачем ты ко мне прилетела?       Она мгновение еще напряженно изучала его, а потом, расслабившись и закрыв глаза, снова откинула голову на лавку. Перко взял нож, лежавший под шкурой, вышел наружу и закалил его в еще горевшем костре. А когда вернулся к раненой, то без предупреждения приложил клинок к ее ране, отчего она, вскрикнув и выгнувшись от внезапной боли, снова распахнула глаза, а встретившись взглядом с ним, подавила крик, сжала губы и снова вцепилась в его руку. Для ослабленной ранением хрупкой женщины хватка у нее была что надо.       — За столько лет первый раз такое, — тусклым голосом, еле слышно пробормотала она, словно в бреду, когда Перко отнял обжигающее лезвие от ее тела. — Как глупо…       Он порылся в небольшом коробе, стоявшем под лавкой, достал оттуда холщовый мешочек, высыпал на рану его содержимое плотным слоем — то был пепел сухой медуницы — и пальцем разровнял по всей поверхности. Это должно было остановить кровотечение, очистить рану и начать ее заживление. Впрочем, для подобных целей у него было еще много порошков из различных растений. Хранить их в таком виде было удобно, ведь нужная трава не всегда могла оказаться под рукой в нужный момент, а в лесу случалось всякое. Каждый раз бегать в деревню к лекарю было невозможно. Потому Перко освоил еще одно жизненно важное для него ремесло. А к лекарям и знахарям если и обращался, то больше за теоретическими знаниями, чем за практической помощью. Помимо мешочков с порошками, была у него и просто засушенная трава, и даже готовые мази, которые в дальнейшем могли пригодиться и его необычной гостье.       Перко перевязал ей рану чистой тряпицей и снова вышел к костру, поворошил его да пораздувал, чтобы не затух, а разгорелся снова, и подбросил туда еще поленце. Подвесил над ним котелок с водой, которая, к счастью, была у него в запасе — только с утра ходил к лесному роднику с двумя ушатами. Вот закипит вода, и заварит он ромашку, зверобой, медовку* и сердечник**, чтоб облегчить красавице боль. Пускай поспит. Она и правда вскоре уснула, испив горячего отвара, и проспала глубоким сном почти до вечера. А Перко накрыл ее шерстяным покрывалом да украдкой поглядывал в ее сторону, словно это было нечто недозволенное, любовался. Кто она такая да откуда взялась на его голову? Через какое-то время поменял повязку: промыл окровавленную кожу на боку — платье девицы пришлось сильнее разорвать, чтобы убрать испачканную ткань, а оголившееся бедро скорее прикрыть, — а в саму рану заложил новое исцеляющее снадобье.       Девица заворочалась от неприятных прикосновений и, повернувшись к нему, открыла глаза. Все еще такая же бледная, но с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. Хороший знак — полегчало. Увидела, что он делает — он как раз завязывал новую тряпицу у ней на боку, — и смущенно натянула на себя покрывало. Перко, быстро смекнув, выдвинул короб с одеждой из-под лавки и извлек с самого низу красную нарядную рубаху с белыми узорами. Зачем мать так старалась — непонятно, но и не принять ее дар он не мог, так и лежала уже года три, ни разу не надеванная. Положил рядом с девушкой на лавку и сказал перед тем, как выйти:       — Можешь переодеться, как станет легче. Твое-то платье уже испорчено.       К тому времени, как девица вышла на дрожащих ногах из землянки, уже начинало смеркаться, а у Перко была почти готова наваристая грибная похлебка. Грибы, конечно, были сушеные, прошлогодние, и потому аромат над котелком стоял сказочный. Когда Перко привык к своей землянке, обзавелся некоторыми вещами, стал заготавливать еду впрок, а что-то и приобретать в деревне, то понял, что держать все там, где он спит, будет неразумно. По крайней мере для хранения еды нужен был погреб, где всегда бы было достаточно прохладно, а не топился очаг, без которого зимой не обойтись. Потому на второе лето своего обитания в лесу он вырыл недалеко от землянки яму поглубже и сделал для нее крепкую, не протекающую крышу. Туда он и стал складывать все свои запасы: и на долгий срок, и на следующий день, если не все было съедено ныне.       Гостья его старалась держаться ровно и даже гордо, но в его широкой рубахе, ей почти по колено, перевязанной золотистым пояском от платья, и в красных сапожках на невысоких каблучках, каких он отродясь не видал ни на ком, даже на княгинях, смотрелась презабавно. Она вышла и тут же устало оперлась о стену землянки, тяжело вздохнув.       — Ты бы полежала еще, — посоветовал Перко.       — Хватит лежать, — ответила она. — Мне пора. Спасибо тебе за все, добрый человек.       И пока девица собиралась с духом, чтобы сделать хоть шаг, Перко, кивнув на котелок, сказал:       — Ну и зря. Если бы осталась, я б тебя накормил, — и, поглядев на нее исподлобья, добавил: — Да и как ты, раненая, да еще с таким плечом полетишь?       Девушка, поежившись, тут же натянула посильнее на плечо широкий ворот рубахи, под которым и впрямь разливался синяк величиной с яблоко. И, опираясь на стену, медленно подошла поближе к нему и села на пенек, около которого до сих пор лежал забытый нож и недоделанный деревянный лик. Она подняла его, повертела в руке и сказала:       — Красиво.       — Как звать-величать тебя, красна девица? — спросил Перко, разливая похлебку в заранее приготовленные глубокие миски.       — Одна мать назвала меня Еленой, другая всю жизнь звала Аленой, — она задумалась. — А потом мне стало все равно, я редко общаюсь с людьми.       — Как же так? — удивился Перко. — У людей обычно одна мать и на всю жизнь.       — У простых людей — да, — грустно улыбнулась Елена, или Алена. Перко еще не понял, как ему нравится больше, но ее улыбка, даже такая, безрадостная и едва уловимая, была прекрасна.       — А ты, значит, не простая? — улыбнулся ей в ответ Перко, хотя и сам понимал — совсем не простая.       — Я всю жизнь пытаюсь понять, кто я. Пока безуспешно, — вздохнула Елена, а потом в ее глазах сверкнул огонек, и она лукаво спросила: — А ты меня разве не боишься? Ты ведь видел…       — …как прекрасная птица превратилась в прекрасную девушку? — закончил за нее Перко и засмеялся. — И правда ужас.       Елена на это ничего не ответила, только хмыкнула, опустив глаза и зардевшись, но от смущения или возмущения, Перко не понял. А когда снова увидел на ее лице улыбку, решил, что все-таки не обидел. Проговорив с ней еще некоторое время, Перко не много о ней узнал — то, что она кудесница, тут и гадать не нужно было, да Елена и не отрицала, а вот об остальном про себя не слишком распространялась и никаких подробностей не рассказывала. Что там была за история с двумя матерями и что же она из себя представляет на самом деле, было покрыто тайной. Но выпытывать он не стал. Зато сама она с интересом и без особого стеснения расспрашивала про его жизнь и как он до нее докатился. Он тоже не очень хотел вспоминать былые ошибки, однако, слово за слово, хоть кратко да сухо, но поведал ей о том, чем нельзя было гордиться. Ему просто было приятно с ней беседовать и слушать ее голос. А голос был красивый, мелодичный, лился рекой, иногда спокойно и плавно, а иногда бурно и даже резко, и, как в любой реке, в ее — были подводные камни. Тем не менее она, казалось, убедилась, что он не замышляет против нее никакого вреда и опасаться его не стоит, и совсем расслабилась, говорила с ним легко, хотя порой и задирала нос. Елена одновременно казалась и загадочной чужестранкой — странной и чудной, и доброй и простой душой, близкой и родной. И почему-то ему не хотелось, чтобы она вдруг упорхнула, оставив его, словно проснувшимся от дивного сна, обескураженным и разочарованным. И почему-то она передумала и осталась. Перко в очередной раз сменил ей повязку, снова напоил травяным отваром и позволил и дальше спать на своей лавке. Та хоть и была широка, что, если потесниться, влезли бы и двое, но допустить такого себе он не позволил, постелил еще одну шкуру на большой короб с оружием и инструментами, что стоял по другую сторону от входа, и улегся туда.       Прошел день, другой, Перко все так же, словно лекарь, продолжал заботиться о своей подопечной. Рана потихоньку, но затягивалась, хоть пока и причиняла боль. Елена не порывалась больше покинуть его, благодарно принимала его помощь, а он и не заикался о том, хотя понимал, что вечно это не продлится; что с ним приключилась какая-то странная сказка, которая наверняка скоро закончится, развеется, как морок, а Перко только будет вспоминать и гадать, было ли это наяву или привиделось. Ведь не бывает такого в жизни — чтоб на голову прямо с неба валились волшебницы невиданной красы! А может, и вовсе она была богиней, проявившей к нему отчего-то свою благосклонность.       Прошла целая неделя, а потом и вторая, и Перко начал почти привыкать к тому, что ежедневно видит ее лицо и слышит ее голос, к тому, что Елена смело смотрит ему в глаза, хотя и сложно по ним прочитать, что у нее внутри. К тому, что она встречает его с охоты и даже, оказывается, умеет готовить — варить каши да похлебки — и не хуже него разбирается в травах и кореньях, используя их по-особенному — добавляя в еду для придания вкуса и аромата. И даже с дичью, что он приносил, она умудрялась сделать что-то невообразимое, что в животе блаженно урчало и текли слюнки от одного только вида и запаха приготовленной пищи, а уж на вкус он, привыкший к солонине и пресному мясу, поджаренному на огне, ничего подобного и не пробовал никогда.       К хорошему быстро привыкают, и Перко, столько лет живший в одиночку, без удобств, общения, семьи, женщины, в конце концов, и вдруг ощутивший кого-то рядом с собой, с кем ему было уютно и хорошо, привык, хоть и не сомневался, что будет об этом жалеть.       Как-то раз они с Еленой сидели на крыше землянки: он строгал очередную фигурку из дерева — сокола, раскинувшего крылья в полете, она болтала босыми ножками, плетя венок из собранных поутру цветов на невесть где найденной полянке — одуванчиков, ромашек и похожей на них звездчатки, примулы и сочевичника, и даже дивные сиреневые колокольчики ядовитой сон-травы вплетала, говоря, что очистила ее и теперь она безвредна. Потом надела венок себе на голову и повернулась к Перко, словно красуясь перед ним. Он одобрительно улыбнулся и, мотнув головой, чтоб откинуть свесившиеся на лицо светлые русые волосы, продолжил свое занятие. Елена нахмурилась и осторожно завела ему прядь за ухо, но та не желала там оставаться. И от этого легкого непринужденного прикосновения у Перко дрожь прошла по телу. Он остался сидеть, не шелохнувшись, только сжал зубы. А Елена, недовольная непослушной прядкой, подхватилась и убежала внутрь землянки, откуда вышла с небольшим золотым гребешком. Оказалось, что в том ее платье был скрыт кармашек, откуда она изредка доставала вот такие мелочи вроде гребня и зеркальца. Перко вопросительно поднял на нее глаза, увидев предмет в ее руках, а она лишь сказала: «Ты продолжай, не обращай на меня внимания». Не обращать внимания было сложно. Мало того, что его будоражила сама мысль, что она что-то творит своими тонкими пальчиками с его волосами, прикасается к его голове, вызывая приятные мурашки, так еще и расчесываться ему приходилось нечасто. А если и приходилось, то, как правило, своей пятерней, потому волосы были запутанными и лохматились, и следовательно, гребень в умелых руках причинял неудобство и даже боль, продираясь сквозь клочки. Потому Перко все так же молча, стиснув зубы, сидел и терпел, на время оставив свое занятие и не мигая уставившись на фигурку сокола. И постепенно неприятные ощущения отступили, уступив место лишь приятным, когда Елена слегка массировала его голову и пропускала между пальцев его уже расчесанные волосы. Перко и сам не заметил, как от удовольствия прикрыл глаза, даром что не заурчал или не замурлыкал, как кот.       Очнулся он только тогда, когда лицо Елены оказалось рядом с его. Она хитро смотрела на него сбоку. Перко хрипло прошептал «Спасибо» и хотел вернуться к деревянному соколу, но дева-соколица повернула его лицо к себе, чуть тронув за подбородок, и сказала: «Потерпи еще немного». И ловко взялась заплетать с каждой стороны от его лица по небольшой косе, перевивая их шнурками, что волшебным образом появились у ней в руках.       — Так-то лучше, — довольно сказала Елена, и за ее спиной послышалось тихое шипение. Она обернулась. Совсем рядом на крыше, вытягивая кверху голову и высовывая длинный язычок, извилиной колыхалась гадюка.       — Не бойся, она не нападет, — в попытке успокоить шепнул Перко, — главное не шевелись.       Но Елена не боялась и даже не собиралась следовать его совету, а напротив, уверенно, но плавно протянула руку к змее и приветливо с ней поздоровалась:       — Здравствуй, милая.       Гадюка убрала язык и медленно обвила протянутую руку, а Елена подняла ее к своей груди и второй рукой стала поглаживать по красно-бурой с медным отливом узорчатой чешуе. Перко только усмехнулся, в очередной раз удивившись про себя ей, но ничего не сказал. Выглядевшая богатой городской девицей, настоящей княжной, Елена комфортно чувствовала себя в лесу и, похоже, была здесь своей даже больше, чем он.       В другой раз Перко проснулся с плохим предчувствием, и оно тут же подтвердилось: Елены в землянке он не обнаружил. Обычно он поднимался раньше нее, а она еще нежилась в полудреме некоторое время. Сперва он даже грешным делом подумал, что вот он и настал — конец его сказки. Но затем услыхал откуда-то сверху Еленин голос.       — И что же вы слышали? — вопрошала она, после чего никто ничего не ответил, лишь раздалось птичье курлыканье. — И давно ли ищут? — и снова пауза. — А что обещают? — вздохнула печально, но твердо сказала: — Не переживайте. До сих пор же не нашли. Да что со мной будет?       Дверь была приоткрыта, впуская внутрь, вместе с ласкающим слух голосом, уже летнее тепло. Перко поднялся и, нарочно стараясь шуметь погромче, вышел наружу. Огляделся. Елена стояла на пригорке за землянкой, почти над ней, и разговаривала… как и следовало ожидать, с птицами. Две белые голубки сидели у нее на предплечье и что-то щебетали в ответ, когда она повернулась и увидела его. Улыбнулась и, махнув рукой сгоняя птиц, крикнула им вслед:       — Летите!       — А ты, никак, и всех пернатых тоже понимаешь? — бодро спросил Перко. — Вести добрые?       — И не только их, — уклончиво ответила Елена, игнорируя второй вопрос. И как-то странно посмотрела на него, словно изучала. А потом и вовсе спросила невпопад: — Ты любил ее? Ту княжну, что потом убила себя?       Перко вмиг помрачнел. И чего она вдруг вспомнила об этом?       — Я был молод и глуп, — отчеканил он заученную фразу, которую обычно твердил сам себе.       — И все же?       Перко не ответил, но сказал:       — Я совершил ошибку, — а после добавил, — да и она была не без греха. Оба виноваты.       — Но винишь ты себя в ее кончине, да?       Перко промолчал и не стал подтверждать и так, как оказалось, очевидное.       — А что твой князь? — снова задала Елена странный вопрос не к месту. — Он любил ее? Она его, видно, нет. Любил ли он хоть кого-нибудь?       — Пошто мне знать? Я к нему в душу не лез.       — Но полез к нему в постель, пока его там не было, — сверкнула глазами она. И в груди у него больно кольнуло.       — Чего ты добиваешься? — развел он руками.       — Просто хочу тебя узнать, — был ответ.       — А ты еще не узнала? Вот он я, перед тобой, открыт!       Но она вдруг повернулась к нему спиной, словно не хотела его видеть, и он, чересчур резко схватив ее за руку, развернул обратно, к себе, так, что они почти соприкоснулись телами. Елена смотрела на него снизу вверх своими пронзительными зелеными очами, обрамленными длинными черными ресницами, смотрела дерзко, смело и без улыбки. И Перко не удержался — наклонился и поцеловал манящие сочные уста, за что тут же огреб звучную отрезвляющую оплеуху.       — Не смей! — вспылила Елена. — Не ровня ты мне!       И он понял это буквально. Похолодел, отпустил ее руку и бесстрастно произнес:       — Виноват. Лишнее себе позволил. Снова. Больше не повторится, — и отвернулся, собираясь скрыться где-нибудь подальше в лесу, но, дернувшись, остановился и снова повернулся к ней, вывалив все, что накопилось в душе:       — Какого Лешего ты все еще здесь?       Она округлила глаза.       — Почему ты осталась, а не ушла, как и хотела сразу? Плечо твое уже здорово, и рана почти зажила, — и после недолгого колебания Перко добавил: — Лететь сможешь.       Елена все еще молчала, сверля его взглядом, точно ножом.       — Осталась тут, как дома, живешь со мной под одной крышей, ласковая и заботливая, спишь в моей постели, — сказал и понял, что собственный язык подвел его. Глаза Елены снова вспыхнули огнем.       — А чем ты недоволен? Тем, что ты в ней вместе со мной не спишь?       Это тоже было сродни пощечине. Заслужил. И чего сегодня утро не задалось? Он перевел дыхание и вымолвил, почти жалобно:       — Да просто это все не по-настоящему. Я не знаю, кто ты и чего хочешь. Ты появилась — и я пропал.       Елена сделала глубокий, какой-то судорожный вдох, затем шагнула к нему навстречу и положила ладонь ему на грудь, отчего кровь забурлила в нем. Провела ей вверх, по шее и за затылок наклонила Перко к себе, обвила второй рукой и сама впилась в его губы своими. Он на миг оторвался, ошалело глядя на нее:       — Ты что творишь?       — Ошибку совершаю, — прошептала она ему в губы, — лишнее себе позволяю.       И Перко, обняв ее крепко-крепко, стал целовать — в уста, в шею, в ключицу, в обнажившееся в свободном вороте плечико, а она — вздыхать, стонать, возвращать его лицо к себе и ловить его губы своими губами. Перко, ловко подхватив Елену под бедра, широкими быстрыми шагами понес ее ко входу в землянку, спустился внутрь и, кинув на мягкую медвежью шкуру, задрал ей рубаху, да прямо там и присвоил себе женщину, что даже в самых смелых грезах не могла бы ему принадлежать.       Когда Елена, разомлевшая после его ласк, умиротворенная, с довольным выражением лица уснула у него на плече, Перко еще долго не мог сомкнуть глаз — все не верил, что это въявь. Хотя вот она, рядом с ним, его, целиком и полностью. Он уже дважды перенес ее через порог своего дома (и второй раз она была в светлом уме и трезвой памяти), почти месяц делил с ней кров и еду, а теперь и постель. Она сама отдалась ему. Перко лежал, обнимая ее одной рукой за плечо, а другую подложив под голову, смотрел вверх на бревенчатое перекрытие и размышлял о том, что он, будучи взрослым не изнеженным мужчиной, нелюдимым дикарем, столько лет не знавшим женского тепла, влюбился и, как мальчишка, потерял голову. Он смотрел на ее ногу, изящно закинутую во сне на него поверх покрывала, на плавный изгиб ее талии и бедер и не мог насмотреться. Да вот только ее слова «Ошибку совершаю» не давали ему покоя.       А единственным человеком, кто мог подарить ему исцеляющий покой, дать мудрый совет и уж подавно помочь разобраться в сердечных делах, была его мать, с которой он к тому же не виделся уже почти три месяца. Если бы Перко знал, что ошибку в тот момент совершал именно он, отправляясь в город, то ни за что не оставил бы Елену одну и повременил со встречей с матерью. Если бы прислушался к себе и поверил в свою сказку, то просто остался бы с Еленой да поговорил, не таясь, да выведал, что у нее на душе. Если бы, если бы, если бы… Но, когда она проснулась, он уже собирался в дорогу.       — Куда ты? — сонно спросила его Елена, потягиваясь. И словно и не было утренних резких и горячих слов, словно все было так, как и должно было быть. Она никуда не торопилась, просто с улыбкой глядела на него, и от этого взгляда щемило сердце.       — В город, — честно признался Перко.       Елена заметно напряглась, и лицо ее несколько помрачнело. Но она быстро согнала с него тень и, вяло улыбнувшись, кивнула.       — К матери нужно, — словно извиняясь, уточнил Перко. — Переночую у нее и завтра вернусь, — и, вглядываясь в ее глаза, вкрадчиво спросил: — Ты еще будешь здесь?       — Куда ж я денусь? — усмехнулась она, будто и впрямь это было что-то из ряда вон выходящее, и чмокнула его в лоб.       Никаких долгих прощаний они не устраивали. У Перко немного отлегло от сердца, но планы свои он не изменил и ушел.       В городе, проскальзывая между снующими туда-сюда в ежедневных хлопотах людьми, опустив покрытую капюшоном легкого плаща голову, Перко вдруг наткнулся на выскочившего прямо перед ним мальчонку, чуть не сбив с ног. Тот, задрав кверху голову, уставился на него, и возмущение на смутно знакомом лице сменилось страхом. Мальчишка тут же испуганно опустил голову и, не сказав ни слова, исчез как его и не бывало. Перко нахмурился и пошел дальше. Обходя избы задами, он наконец добрался до нужной и, только когда затворил за собой дверь, скинул плащ и вздохнул. Мать, сидевшая за простой деревянной прялкой, бросила все, увидев сына, и кинулась обнимать. Накормила, напоила любимое чадо и спать бы уложила, да только он не за тем пришел. И потому, не дожидаясь, пока она накроет на стол, Перко выложил ей все как на духу, про соколицу — красну девицу, дивную кудесницу, знавшую язык природы, да про свои думы и печали. А мать слушала и внимала. Пока рассказывал, снаружи раздался какой-то грохот. Перко вскочил, но она остановила его, мол, не высовывайся лишний раз. Выглянула сама за дверь, обнаружила опрокинутое коромысло, и тут же в избу забежал кот, рыжий и полосатый, отрастивший брюхо на жирной сметане. «Вот проказник», — пожурила питомца мать и, пустив к себе на колени, стала гладить мягкую шерстку. И продолжила слушать сына дальше, понимая, что ему надобно выговориться, видно было, что радела за него всей душой, но лицо ее было печально и полно тревоги.       — Мне хотелось бы и порадоваться за тебя, да только радоваться тут нечему, — обратилась она после некоторого раздумья к Перко, и ему не понравилось такое начало материнской речи. — Ты про свою девицу никому не рассказывай.       — Да кому же, матушка? — возмутился он. — У меня никого нет, кроме тебя.       — И все же, — ответила мать и пристально всмотрелась в лицо сына, а затем, словно убедившись, что он и впрямь ее не понимает, начала объяснять. — Ты, значит, не слышал ничего. А вот я тебе расскажу. Князь наш хочет жениться на твоей красавице и назначил большую награду тому, кто приведет ее к нему.       Перко открыл было рот от удивления, но она не дала ему возразить.       — Я почти уверена, по твоим словам, что она та, кого ищет князь. И зовут ее ведь Елена, правда?       Сын сложил руки на груди, нахмурился, но перечить не стал, хоть и было это все странно и казалось, что хорошо не закончится. Пусть говорит, раз есть что сказать, а он послушает.       — Так вот слушай, — словно подтвердила его мысли мать. — Твой отец рассказывал мне, пока был жив. Когда твой дядька еще не княжил, а был отчаянным юнцом вроде тебя, когда ты еще мечтал ходить с ним в походы, он встретил девушку. Не знаю где и как. Но влюбился он в нее беспамятно. Ухаживал, звал замуж и не смотрел на то, что не отвечала она на его чувства, что не была простою смертною, как ты и я, а была могущественной ведьмой. И все птицы и звери ей подчинялись. Одержим он был ею, так же, как войной и славой. И когда пришла пора отправляться на ту войну, из которой он вернулся победителем, он спросил ее, дождется ли его. Пообещал, что сам станет князем и ее княгиней сделает. Но она ему отказала, как и всегда. И прокляла его. Сказала, что ежели станет он князем, как говорит, то не будет ему любви в жизни, не будет он счастлив со своею княгиней и быть ему одиноким до конца своих дней. А она его супругой не станет ни потом, ни сейчас. — Мать выждала многозначительную паузу и продолжила: — И он стал князем. И ты знаешь, что было дальше. Так, может, и тебе подумать, стоит ли связывать с ней свою жизнь?       Перко не верил своим ушам. Чтобы Елена и прокляла? Да кто вообще выдумал эту историю и кто знает, как все на самом деле было? И было ли? Представить, что больше двадцати лет назад он был еще совсем ребенком, а она такой же, как и сейчас, было возмутительно, а то, что тогда на нее глаз положил его дядька — до боли неприятно. Его обуяла неконтролируемая ревность.       — Не пойдет она за него, — только и буркнул он.       И в этот момент снаружи, на городской улице раздался глухой и нескладный стук лошадиных копыт. Мать снова выглянула. Это дружина князя спешно направлялась за городские ворота, поднимая пыль вокруг себя. Отряд из одиннадцати человек, крепких и сильных мужчин в доспехах и при оружии, настоящих богатырей. А у предводителя, впереди, на лошади, сидел тот самый постреленок, которого Перко встретил по пути к матери. И только сейчас, высунувшись вопреки ее уговорам из-за двери и разглядев его, он понял, почему малец показался ему знакомым. Это был один из тех двух мальчишек, что ранили Елену. И екнуло сердце. И рванул он из избы, но дорогу ему преградил конь, на котором сидел сам князь. Мать позади ахнула в ужасе. Два дружинника схватили Перко и, заломив ему руки за спину, поставили на колени перед князем.       — Ну, здравствуй, племянничек, — недобро поприветствовал его князь, спускаясь с коня, широкий в плечах и приземистый мужчина слегка за сорок, по силе и военному мастерству совсем не уступающий своим дружинникам.       — И ты не хворай, дядя, — уважительно склонил голову Перко, исподлобья глядя вдаль, на уносящих воинов коней.       — Ты, я смотрю, спокойно ходишь в город, несмотря на мой запрет, — прищурившись, заметил князь, — стало быть, как не уважал, так и не уважаешь.       — Я твой запрет не нарушал, — поднял голову Перко и храбро посмотрел дяде в глаза. — Ты мне говорил на глаза тебе и дружине не показываться. Вот я и не показывался.       И князь рассмеялся, задорно и по-молодецки, и хлопнул племянника по плечу. Потом махнул рукой своим охранникам, чтобы отпустили его. Перко встал.       — Куда ты их отправил?       — За Еленой, — просто ответил князь. — И если сорванец не врет, а я по глазам твоим вижу, что не врет, и мои люди вернутся вместе с ней, то я могу тебе даже простить твой грешок. — Князь внимательно смотрел на Перко. — И в городе тебе почет будет, и место твое верну. Если только, конечно, ты у меня еще одну жену не уведешь, — и князь хохотнул над собственной шуткой.       — Не пойдет она за тебя, — повторил Перко то же, что ранее сказал матери.       — Ну, тогда ей же хуже, — пожал плечами дядя. — Я приказал привезти ее живой или мертвой.       В серых глазах Перко вспыхнул лютый гнев, он дернулся, но его снова задержали. Сзади снова всхлипнула мать.       — Либо она станет моей и снимет с меня свое проклятье, либо умрет, — подытожил князь. — В любом случае я ей отплачу.       — Ах ты вымесок! — плюнул в него Перко. Время уходило, а он стоял здесь, пока к его землянке летел вооруженный отряд с недобрыми намерениями. Он готов был взвыть волком. Где же голуби, что принесли Елене дурные вести? Сейчас бы они ой как пригодились.       — Но-но-но! — князь провел ладонью по щеке и обтер ее об кафтан. — Значит, не желаешь принять княжескую милость?       Перко угрюмо молчал, сверля дядю ненавистным взглядом.       — Посадите его в клеть, — приказал князь своим людям и, обратившись к Перко, подмигнул, — а я подумаю, что мне с тобой делать, да подожду свою невесту.       Князь взобрался на коня и, не оглядываясь, ускакал. Перко же двое державших его дружинников потащили запирать в клеть.       — Стойте, — раздался сзади материн крик, и он возблагодарил ее. — Дайте хоть сына обниму, вдруг в последний раз.       Дружинники остановились, отвлекшись на нее, и Перко, толкнув одного из них, вывернулся из его рук. Налетел на второго, придавил его к ближней стене и оглушил. Следом увернулся от удара первого, схватившегося за меч и атаковавшего стену за ним. И что есть мочи побежал к стоявшей неподалеку телеге, в которую была запряжена коренастая кобылка, совсем не чета княжеским коням. Быстро рубанул по упряжи топориком, что всегда носил с собой, моментально освободив кобылку, вскочил на нее и лягнул в бока. Испуганная лошадка поднялась на дыбы и истошно заржала, чуть не скинув с себя вероломного седока. И когда она снова оказалась всеми четырьмя копытами на земле, Перко направил ее к воротам.       Перко нещадно, как обезумевший, гнал несчастную кобылу, не привыкшую к подобным скачкам. А в голове вертелась только одна мысль: «Какой же я дурак! Только бы успеть!». Но где ей, рабочей лошадке, было угнаться за быстрыми, длинноногими жеребцами? Проехав уже больше половины пути, она протяжно заржала и упала, придавив ногу наездника своей тушей. И встать больше не смогла, так что Перко, еле выбравшись из-под нее, хромая и задыхаясь, побежал к своей землянке. Благо погони за ним, похоже, не было, иначе бы не добрался он вот так — на слабой кобыле да неровным шагом — до нужного места. Но, видимо, князь посчитал, что в этом нет большой нужды, он же сам рвался навстречу целому отряду.       Еще издалека Перко увидел коней без седоков, оставленных поодаль от землянки (мальчишки нигде не было), а прямо перед ней, зажимая хрупкую женщину в кольцо, стояли одиннадцать богатырей с мечами наготове. Елена, ощерившись, спиной прижималась к стене, вцепившись в нее ногтями, на лице застыло озлобленное выражение, глаза сверкали. Она защищалась. А повсюду кружились тысячи змей и птиц. «Елена!», — хотел крикнуть Перко, снимая с пояса свой топор, но от утомительного бега, с ноющей ногой, вышел лишь сдавленный хрип. И в этот момент замершая картинка ожила, словно остановившееся время пошло дальше своим ходом, и один из богатырей, в панике дернувшись от кинувшейся на него змеи, замахнулся мечом на Елену. Тогда она выставила перед собой руки с растопыренными пальцами и зажмурилась, а мечи, доселе вложенные в большие мужские кулаки, вдруг вырвались из них и, одновременно повернувшись лезвиями к своим владельцам, разом, синхронно ударили по их шеям. И полетели головы к ногам Елены. Перко даже ахнуть не успел. Остановился в нескольких шагах от нее, словно в землю врос, с открытым ртом и безумным взглядом, с поднятым топором в руке, который он собирался метнуть в того, кто угрожал Елене. Птицы начали разлетаться, а змеи уползать. Она открыла глаза и встретилась взглядом с ним. И, опередив его, схватила один из упавших рядом с головами и телами мечей и направила на него с криком:       — Ты! Предатель!       — Нет, — топор выпал из его руки.       — Ты привел их ко мне! — медленно наступала она, прожигая в нем дыру своим яростным взглядом. — Ты продал ему меня!       — Нет! — выкрикнул Перко. — Я не знал ничего!       Но это звучало как жалкое оправдание. На ее месте он бы и сам так решил. К тому же, невесть что ей наговорили эти воины, коли он застал их в таком критичном положении.       — А может, решил поймать двух зайцев сразу? — Елена не кричала, но слова резали, как нож, окунутый в яд. — Вернуть свое положение и развлекаться с еще одной княгиней?       — Послушай, Елена! — начал Перко, но она слушать не стала, а рубанула мечом так, что он чудом успел увернуться, нырнув ей за спину, и еле успел схватить другой меч, чтобы отразить следующий ее удар.       — Не хочу я с тобой драться! Не хочу убивать!       — Но мне предоставили именно такой выбор: неволя или смерть! — воскликнула она и, выбив меч из его рук, толкнула его ногой в грудь. — Вот мы и посмотрим, что хуже!       — Не убивай, Елена, — прошептал Перко, пятясь назад от упирающегося в него лезвия и пытаясь достать рукой до одного из лежащих поодаль мечей.       — Нет, не убью… Будешь ты в неволе жить, будешь вечно мне служить! — крикнула она, со всей силы всадив свой меч в его ладонь. — Пока мне не надоест.       Перко взвыл от боли, да по-настоящему взвыл, потому что увидал, что пронзенная мечом рука больше и не рука вовсе, а большая когтистая звериная лапа, покрытая серой шерстью. И Елена тоже увидела и, казалось, сама была в шоке от содеянного, словно не знала, чем обернутся ее слова. Она прикрыла ладошками рот и выпучила глаза, в которых отражался огромный лохматый волк, гораздо крупнее любого из своих собратьев, размером почти как та кобыла, что вывезла Перко из города. Он боднул большой головой воткнутый в землю меч, тот покачнулся и упал. Заскулив, зверь освободил раненую лапу, хромая, подошел к своей госпоже и опустился перед ней, склонив голову. Весь его вид так и говорил: «Приказывай». Елена, с лица которой враз сошли все краски, промолвила:       — Отнеси подарочек своему князю, — она кивнула на отрубленные головы, — и возвращайся, — а потом почти безразлично добавила: — Если живым отпустят. Найдешь меня — тогда и поговорим.       Больше не глядя на зверя, в которого превратила полюбившего ее мужчину, Елена плавными круговыми движениями потерла друг о друга свои ладони и, раскрыв их, явила свету крохотную золотую фигурку в виде колесницы, подула на нее, и та, золотистым порошком осыпавшись на пропитавшуюся кровью землю, выросла до размеров половины настоящей конной повозки. Она вся сверкала и сияла драгоценным металлом в лунном свете, а сзади ее венчали два великолепных крыла. Елена топнула ногой и издала длинный звонкий свист, в ответ на который с разных сторон раздалось нестройным хором змеиное шипение, и перед ней шесть подползших ужей обернулись молодцами с обнаженными торсами и змеиными хвостами вместо ног. Они были окутаны золотисто-зеленоватой дымкой, так, что лиц было не различить, но змеелюди, так же, как и ее новый слуга, уважительно склонили перед ней головы. А затем так же плавно и туманно, как и в свое первое обращение, предстали уже в виде больших крылатых змеев. Чешуя у них огрубела, став похожей на драконью, от головы и по хребту, до основания крыльев, вырос зубчатый гребень, но само тело, за исключением прорезавшихся крыльев, осталось змеиным. Взмахом руки Елена накинула на них упряжь, мимоходом взяла с крыши землянки оставленную там фигурку сокола и ступила на золотую платформу. И уже через мгновение, огласив лес криком «Вперед!», унеслась в ночное небо. А Перко, человек в обличье волка, провожая печальным взглядом свою возлюбленную и госпожу, протяжно завыл, доверяя свои горести небесной владычице.