it's all about u

молодость все простит, говорит ваня, и мирон готов внимать его словам словно влюбленная в учителя школьница на очередном уроке. нужно отрываться, пока мы молодые, говорит ваня и уходит бухать прямо перед баттлом с дизастером. извини, мирон. ты же понимаешь, мысленно я с тобой, хрипит в трубку ваня, когда самолет, на котором он должен был лететь в лос - анджелес, успешно приземляется без него. - совсем хуево было, думал, что и до дома не доползу, - активно объясняет он, параллельно шаркая по квартире. - ты как там? - нормально, - врет федоров, потирая руками красные глаза. как тут выспишься, когда скоро одно из самых важных событий года, а рядом хоть и близкие люди, но не все. - бухать меньше надо. - ну а откуда я знал, что все так далеко зайдет? - на фоне гремит посуда: мирон на звук может угадать, что тот достает любимую чашку, у которой отвалилась часть ручки. - в следующий раз буду внимательнее. - ты уверен, что будет следующий раз? федоров не хочет его запугивать возможным разрывом, ссорой, выяснением отношений; он не хочет делать то, что ему давно советовал порчи - заставить понять, что его терпение и запас безграничного самопожертвования и любви не так уж и безграничен, как кажется рудбою. а все почему? потому что не ваня хуевый, потому что не жизнь говно, потому что не федоров мягкотелый. а потому что они просто вот такие. * ваня звонит поздно ночью: смеется в трубку, шутит, что чуть не проебал прямую трансляцию, ворчит, что она отвлекла его от какой-то супер важной игры со старым. ваня звонит поздно ночью, когда окси уже отбухал свое с дизастером, когда окси уже пошумел и покатался по городу с порчи. поздно ночью, как раз, когда мирон лег в кровать и начал думать-думать-думать. ваня вообще весь такой - состоит из изломов и нелюбви к себе, ненарочной пренебрежительности к чужим словам; состоит из тысячи сообщений в пятницу и абсолютного игнора в понедельник - не потому что что-то случилось, а потому что ему просто так захотелось. - хэй-хэй, ты как там? - весело смеется рудбой, и мирон не хочет поддаваться, не хочет расходиться в блядской улыбке, но (как обычно) поддается, соглашается, уступает. - я же говорил, что все будет ок. - все более чем заебись, жаль тебя здесь нет. - федоров прикусывает себе губу и говорит заткнуться. хватит. хватит. хватит. он не может снова начинать этот разговор первым. если рудбой не поехал, значит ему так нужно. неважно, что он теперь будет говорить: захотел бы - встал бы и после недельной пьянки. - бля, мир, мне тоже супер жаль, - делает голос грустным. - но мне действительно нужен был отдых. ну, знаешь, отдых сердца и мозга перед туром. - ты бы не смог отдохнуть в самолете? в номере? да даже на баттле, господи, вань, это же не ты баттлил, честное слово. - и что? лежать целый день на хате и бегать по лос - анджелесу - это две разные вещи. - но только я почему - то бегаю. в трубке повисает тишина. мирон закрывает глаза рукой и хочет пробить себе голову пулей насквозь, потому что все начиналось так хорошо. они могли бы поговорить о баттле, ваня бы рассказал прикольную историю про обезумевшую телку, написавшую ему в инстаграмме, или они бы просто мило потрындели про тур, про дизастера, про то, чем ужинал ваня. они могли поговорить о чем угодно, но в итоге молчат, потому что каждая последующая фраза может стать толчком к ссоре. - ага, ты бегаешь, - произносит ваня безразличным голосом (как у него получается делать его таким правдоподобно - безынтересным?). - плохо тебе, наверное. - нет, мне заебись. - мне тоже. мирон считает до пяти - обычно именно после пятого счета ваня бросает трубку первым. * мирон не может не думать о том, насколько легко они мирятся: так бывает только если людям насрать друг на друга, или если один всегда поддается. он даже знал, кто это делает. нет ничего удивительного в том, что рудбой встречает их в аэропорту после лос-анджелеса. нет ничего удивительного в том, что мирон делает вид, будто ссоры не было. нет ничего удивительного в том, что рудбой не извиняется. все так просто и уже выучено до боли. тимарцев зовет их в 1703 - отпраздновать победу вместе с теми, кто точно смотрел трансляцию баттла, но все, на что сейчас готов мирон - придти домой, завернуться с ваней в одеяло и отдыхать несколько часов, только после этого он сможет нормально функционировать. - бля, да мирон, не ломайся ты, как целка, - со смехом ругается ресторатор. - когда ещё будет такой повод побухать? на ваню отлично действуют слова ‘1703’ и ‘побухать’. кажется, федоров скоро начнет ревновать его к выпивке, потому что к ней он явно больше рвется, чем к нему. - нет, чувак, я точно домой, - говорит он, забирая чемодан с конвейера. - а вы че хотите, то и делайте. нет ничего удивительного в том, что ваня желает ему удачно добраться до дома, смазано целует в губы, сажая его в такси и закрывая спиной от всех вокруг, и уезжает с порчи и лешей. * начинается тур, и мирон действительно рад, что у него нет времени даже на полноценный сон; действительно рад, что не находит минуты задуматься о том, что происходит в его жизни и как все это исправить. каждый раз, заходясь необоснованной яростью на себя самого - за то, что уже несколько лет тянется и продолжается то, что разрушает его с невероятно скоростью, он понимает, что так, блять, нельзя. так совершенно точно нельзя. кто бы мог подумать, что история мирона федорова будет настолько однообразной - из дня в день, из месяца в месяц, из вечности в вечность оставаться там, где не нужно. только вот если подумать - а кому не нужно? рудбой шепчет иногда, стоя с сигаретой на балконе и просовывая голову к мирону, оставшемуся в комнате (выходить покурить каждые полчаса - нет уж, спасибо, не такая сильная у него зависимость), что любит его. и это самое отвратительное, это сжирает изнутри уже много ночей. чувство, когда ты хочешь оправдать свой побег тем, что ты и твоя любовь никому не нужны, но они на самом деле нужны. чувство загнанного в клетку зверя, у которого два пути - снова продолжать стараться подстроиться под жизнь и характер рудбоя или уйти. уйти - но куда? и что делать с тем, что ваня его бэк-вокалист, не только парень? что делать со всей этой горой хуйни? * - привет, мир, - щебечет ваня, клюнув его носом в щеку. - знаешь, мы так давно не бухали вместе... - мы бухали вчера, - перебил его федоров. - и набухались достаточно сильно. завтра в двенадцать самолет, нахуя ты сейчас бухать предлагаешь? - почти злится мирон, понимая, какими последствиями ему грозит сегодняшняя слабость и отличный вечер с ваней (а других у них не бывает, когда они выпьют). это грозит тем, что завтра с утра, когда мир встанет по будильнику и пойдет толкать ваню, тот пошлет его нахуй - и далеко не один раз. - завтра снова будешь мертвым, ну вано. - извини, иногда я забываю, что ты почти старик, и что такие вещи, как жить на полную катушку - это уже не для тебя, - смеется ваня и проходит в номер. он кидает бутылку виски на кровать. - ты же знаешь, что я могу нажраться и без тебя, только будет весело ли тебе смотреть на то, как я бухаю? ваня откровенно флиртовал и играл с ним - конечно же он бы не стал бухать один, заведомо знал, хитрец, что мирон не в силах ему отказать. ведь если все-таки откажет, ваня не будет сидеть с тухлым мироном в номере, обязательно пойдет либо к порчи, либо к илье, либо просто сядет на улице рядом с отелем, но в любом случае не остается здесь. радует лишь то, что он сразу не пошел к друзьям. - ты постоянно забываешь, что этот старик может выпить намного больше тебя, - не произнося прямого согласия, но все-таки соглашаясь, улыбается мирон. - и сейчас выпьет больше. - по-моему, я знаю, кто завтра не сможет проснуться. - посмотрим. и все начинается заново-заново-заново: ваня предлагает что-то, мирон пытается сказать 'нет', но поддается даже в этом. мирон ждет момента, когда он перестанет врать хотя бы в своей собственной голове - сейчас он не в силах сказать нет только одному человеку, и этот человек догадывается об этом совершенно прекрасно. они выпивают бутылку виски, не закусывая и не запивая, только целуясь после каждого глотка, еще больше пьянея. они выпивают всю бутылку за сорок минут, достают из чемодана еще одну и вываливаются из номера, потом из отеля, потом просто гуляют по улицам и смеются так, будто в первый раз в жизни попробовали алкоголь. мирон знает, почему ему не хочется трезветь; мирон знает, почему он с таким удовольствием пьет алкоголь и вливает в ваню еще; мирон знает, почему на самом деле ваня решил набухаться именно с ним, а не в большой компании. сейчас, сидя друг на против друга на лавочке в неосвещенном парке, держа друг друга за руку и периодически лениво целуясь, они чувствуют самое простое, что есть у человека, самое простое и такое сложное в их совместной жизни. счастье. * приехав в нижний новгород, доехав до отеля и немного разобрав вещи, посмотрев на радостно снующего туда-сюда рудбоя, мирон неожиданно понимает, что ваню абсолютно все устраивает: и то, что мирон не может противостоять ему, и то, что это разрушает его до основания. - как ты думаешь, что будет, если мы расстанемся? - неожиданно даже для самого себя произносит мирон и тут же хочет откусить себе язык - ну нахуя он спросил? нахуя? да еще и в такой хуевой форме. он не успевает ничего добавить, видя, как каменеет спина евстигнеева. он не успевает (или не хочет) ничего исправлять в своем вопросе, видя, как ваня оторвался от инстаграма, телеграмма и бесчисленного количества смсок, приходящих ему ежедневно. не совсем то, чего он ожидал от нижнего, не совсем то, чего он ожидал от самого себя, но: ваня поворачивается и молчит. заглядывает в его глаза и молчит. спокойно дышит и не думает ничего говорить. - это такой сложный вопрос? - улыбается мирон. оказывается, стоит только начать делать говно, как оно польется из тебя рекой. - я думал, у тебя есть план на все случаи жизни. - с чего ты вдруг решил задать этот вопрос? - наконец-то отзывается рудбой абсолютно спокойно - без дрожащего голоса, без нервных скачков интонаций. не сказать, чтобы мирону очень хотелось это услышать, но он прекрасно знал, что у него самого все это есть. - если у тебя хуевое настроение, не надо портить его всем вокруг только для того, чтобы не одному тебе было грустно. - а как еще заставить тебя обратить внимание на то, что у меня плохое настроение? как? если ты даже не смотришь на меня. - я смотрю на тебя и знаю, что ничего не сделаю, только, опять же, испорчу себе настроение, - зло ухмыляется ваня. - а тебе, походу, только это и нужно. - а тебе вообще ничего не нужно, кроме себя самого. и вот сейчас мирон говорит сам себе: блять. и вот сейчас мирону так хочет подняться с кровати, взять ваню за руку и сказать: извини. мирону так хочется сделать все это, когда он видит тень душевной боли на лице вани - они проходили это уже столько раз, когда начинали встречаться; мирон уже столько раз наступал на те грабли, которые, к сожалению, делали больно не ему, а ване; мирон уже столько раз клялся и себе, и рудбою, что не будет затрагивать тему того, как он показывает свою любовь, но вот. но вот он снова о б л а ж а л с я. мирон не знает, почему он лежал на постели, будто прирос к ней. мирон не знает, почему не встал и не побежал за евстигнеевым, когда тот вышел из номера и хлопнул дверью, схватив со стола только пачку сигарет и зажигалку, не взяв ничего действительно важного в ебаный декабрь. мирон не знает, что за сила не пустила его побежать следом за ваней, когда все его нутро рвалось догнать, извиниться и поцеловать. мирону хотелось сделать все это, но он понимал, что будет только хуже. * после этого тур показался еще более сложным, выматывающим. будто бы каждое движение, каждое произнесенное слово и каждый взгляд куда-либо выматывали его больше, чем за всю его жизнь вместе взятую. в следующем городе ваня взял совместный номер с порчи. и мирону вопреки всему стало жалко не себя и не ваню, а дарио, который должен был метаться между двух друзей, стараясь не обидеть их, встав на чью-то сторону. так происходило каждый раз, когда они ссорились, но их ссоры впервые застали их во время тура, когда они должны были почти двадцать четыре на семь находиться друг с другом. не сбежать, не спрятаться. в какой-то из четырех часов в машине между ростовом-на-дону и краснодаром, порчи написал мирону смску: 'поговори с ним'. и когда мирон поднял глаза, посмотрел на дарио, он наткнулся на прямой и твердый взгляд. миро: я не маленький мальчик, чтобы мне указывать, что делать. миро: он сам не хочет со мной говорить. порчи: он хочет миро: но ничего не делает. порчи: поэтому я тебе и пишу порчи: кому-то надо сделать первый шаг мирон по глазам порчи понимает, что тот улавливает мысли и настрой мирона, которые смело укладываются в одну строчку снова я. * на стойке регистрации в отеле мирон не стал мешать ване снова поселиться в одном номере с порчи. только придя в номер, приняв душ и заказав еду в номер, он набирает сообщение: 'надо поговорить'. мирон успевает обдумать тридцать раз то, что сделал, начать загоняться на тему того, а надо ли это вообще сейчас, или весь их разговор не приведет ни к чему хорошему, а лишь усугубит положение, что нельзя было допускать во время тура. и успокаивается только когда получает сообщение. вано: давай мир: встретимся через полчаса около выхода? мирон готов все что угодно сейчас отдать, только бы рудбой не включил истерику и не перестал отвечать на его сообщения (а он легко мог так сделать). но проходит максимум пять минут, после чего мирон читает: вано: базар * они идут до неприметной набережной. они уже были здесь в прошлый раз, приезжая в краснодар, только прошлый раз запомнился лучшими событиями. всю дорогу до нее они молчат, потому что и сказать-то нечего. они оба понимают, что все это ни к чему не ведет, и через месяц или полгода они снова попадут в точно такую же ситуацию. как и было уже много раз. чем больше повторяется одно и то же событие, приносящее боль, тем легче его терпеть - так всегда думал миро, и он думал, что такая хуйня сработает в их отношениях, но нихуя она не работала, как не пытался убедить себя в этом мирон. только сложнее с каждый разом становилось верить чужим и своим словам, только сложнее было убедить самого себя, что у них все будет хорошо. ебаное чувство сучьей несправедливости - это когда ты находишь любовь, но не можешь наслаждаться ею из-за того, что у вас хуевые характеры; и разорвать все это своими руками не можешь, потому что любишь. мир думает-думает-думает обо всем этом, не замечая, что в ваня остановился и смотрит ему в спину. все-таки замечая это, он поворачивается и смотрит в ответ, понимая: да, надо уже что-то делать, не просто топтать подошвами землю. ваня совершенно неожиданно говорит: - я люблю тебя. в этом вся проблема. мирон думает, что голос его точно подведет, что когда он откроет рот, то сможет только хрипеть, как рыба, выброшенная из своей привычной среды. но ваня не дает ему задохнуться и продолжает сам: - я знаю, что это и твоя проблема тоже. мы оба все это прекрасно знаем. я не знаю, что делать, мир. - теперь ты говоришь так, будто тебе уже шестьдесят. разве с любовью надо что-то делать? - неожиданно спокойно говорит мирон, понимая, что надо брать на себя ответственность за то, что делаешь; понимая, что вся его истина складывается в одно предложение, ломающее все, что было у него когда-либо, но также строящее новые города в его сердце - 'я люблю его'. жаль, что это понимание ничего не решает, но зато именно оно может помочь решить любую проблему. - просто надо понять, хочешь ли ты дальше любить меня? - какая нахуй разница, хочу я этого или нет? - неожиданно орет ваня, подходя ближе и тыкая пальцем ему в грудь. - разве я могу с этим что-то сделать, а? скажи, разве я могу изменить свои чувства? - ты можешь перестать хотеть всего, что дает нам любовь. а значит, ты можешь уйти. мирон не знает, почему еще остался жив, произнеся эти слова. ваня смотрит на него примерно минуту, потом подходит еще ближе и целует. - это значит, что мы все еще вместе? - сквозь поцелуй спрашивает мирон, прислоняясь лбом ко лбу вани. - ответь. - это значит, что я хочу любить тебя. мирон не знает, сколько они смогут вот так, мирон не знает, сколько еще будут любить друг друга, просто потому что такое нельзя предвидеть. но сейчас, стоя на берегу замерзшего озера, обнимая ваню так крепко, как только может, он знает одно: сейчас он счастлив.