Если вы сорветесь с широкого подоконника

А руки, непривычные к оружью, Открытые, доверчивые руки, Что так искали дружеской руки, Сейчас от гнева судорогой сжаты. Неужто вам не страшен этот гнев? Самуил Маршак. Переводы из народной поэзии

Майк Уиллер думает, как достать ружье. Или лучше пистолет. У всего свои плюсы и минусы: пистолет легко спрятать и можно носить с собой постоянно. Зато ружье не вызовет столько подозрений – скоро охотничий сезон. Или все-таки вызовет? Кто-кто, а он явно не проявлял себя как человек, хоть сколько-нибудь заинтересованной охоте. Но ведь можно соврать. Майк виртуозно врет и отлично недоговаривает. Ведь ему приходится скрывать слишком много вещей. В одиннадцать он подписал свой первый договор о неразглашении, с тех пор такие вот бумажонки текут рекой. Это раз. Его встречи с Макс точно не вписываются в перечень тем для послеобеденной беседы. Это два. Ему хочется нравиться людям. То есть серьезно, с детского сада. Без внимания он теряется и чувствует себя брошенным. А значит, нужно скрывать столько разных мыслей и чувств: никто не тянется к нытикам и соплежуям, которым он себя чувствует время от времени. Никто не любит жестоких шуток и людей, склонных к насилию – а именно это рвется из него в последнее время. И это три. Четвертое: сам он, Майк Уиллер, ниже шеи весь покрытый ссадинами, кровоподтеками и следами укусов, которые Макс дарит так щедро. Стоя под душем и разглядывая своё тело, он тихо стонет. Рубашки с длинными рукавами не расстегнуть и не закатать даже в самую страшную жару. - Ты что там делаешь, онанист несчастный? Макс уже смыла с себя запах гари и трупную вонь. Ему пришлось ждать полтора часа, пока она сочтет результат удовлетворительным и освободит ванную для него. Идти в родительский душ он не решался. Вряд ли мама не заметит стойкий запашок дохлого енота в своей святая святых. - Я серьезно, твои стоны неуместны. Как у тебя вообще после этого встает? - Я подросток, Макс. Ещё вопросы? От горячей воды все ссадины исполняют гимн боли, но Майк только ещё яростней трет кожу. И думает об оружии. И ещё о том, что дело не в его безупречной скрытности, а в том, что никому, в общем, нет дела до него самого. Они с Нэнс давно поняли, что родители не видят за ними ничего, кроме некоего ярлыка «у нас должны быть дети и мы должны вести себя с ними так, как говорят в книжках». Это отчасти развязывает руки. Лгать не стыдно. Всем остальным Майк тоже, как старался, так и не сумел по-настоящему пригодиться. Друзья, которым приходят на помощь люди куда как покруче Майка. Девушка, которая одна стоит целой армии. Бессмысленно строить из себя героя, когда просто не умеешь им быть. Занавеска отдергивается. Макс криво улыбается, сейчас она даже бледнее Джейн. - Ты бы поосторожней, ковбой. - Это самое дурацкое слово, которым ты могла меня назвать. - Поостерегись, носатый, я ещё и не так умею. Зачем они ведут себя так по-идиотски? Им же страшно. Эта бравада такая жалкая. И Макс совсем не выглядит соблазнительницей, она напуганная девочка, которая только переступила порог шестнадцатилетия. Их будущее на волоске. Если оно есть. Потому что когда Макс говорит вещи, вроде «мне сейчас нельзя домой», все в её позе и тембре нарочито-независимого голоса говорит – его нет, нет, нет, будущее закончилось пять минут назад. - Я просто не могу позволить тебе пасть так сильно, озабоченный ты подросток, - говорит она, перелезая через бортик ванны прямо в одежде. Жестко проводит пальцами от ребер вниз, к бедру, оставляя на разгоряченной коже красный след. Задевая ранки, нарочно давя на них сильнее. Когда её рука добирается до паха, он сжимает зубы и крепко зажмуривается. За что и получает оплеуху. - Смотри на меня! Даже не думай представлять кого-то другого. Будто бы он посмел. Вряд ли кто ещё на всем белом свете хочет делать с Майком такие вещи. И он задыхается, и постанывает, и дергает бедрами навстречу её руке, не отрывая расширенных зрачков от её лица. Черты Макс заострились, в них уже что-то есть от той, кем она когда-нибудь станет – и ему придется помнить её такой, и капли воды на её ресницах, и уверенность её движений, и грохот собственного сердца в ушах. Это неправильно. Но оргазм, сотрясающий его, какой-то совершенно космический. - Подарок за доставленные неудобства. Смотри, ты уделал собственную толстовку, нехорошо. Она снимает вещи, которые он ей одолжил, и уходит обратно в комнату, совершенно обнаженная. На её теле тоже следы – оставленный Майком. Все это несет в себе отпечаток какой-то нежности. Черт. Как он будет смотреть на неё во время их посиделок в компании? Как ему вообще быть? Майк вяло опускается на дно ванной. Душ заливает его, но не делает чистым. Он вообще давно потерял ощущение чистоты. Примерно восемь месяцев назад. Или даже раньше, намного раньше. Черт с ним. Ему нужно достать оружие. Если Макс хочет казаться железобетонной – пусть. Она и правда довольно сильная. Но тот человек ей угрожал. Майк может быть идиотом, может притворяться, что ничего нет, играть в игры и самозабвенно врать – но он может стать смелым. Сильным. Может быть тем единственным, кто будет на её стороне. Просто потому, что нет никого другого. Это помогает ему обрести второе дыхание. Он выходит с гордо поднятой головой и полотенце на бедрах (быть достаточно смелым, чтоб разгуливать голышом, он все-таки пока не готов). Макс сидит на его кровати с его же тайным дневником и вид у неё злой. Нет, нет, пожалуйста, нет, он же все зашифровал, это же просто сборник дурацких историй о выдуманном королевстве. Пусть считает его задротом, не страшно. Стыдно, но терпимо, в конце концов. - Ты проставляешь даты, Майки, жалкий кретин, - блокнот летит прямо ему в лицо. – Значит, Погруженный-во-Тьму потерял свою звезду шерифа во время драки с Койотом? Восемь месяцев назад? Это самая тупая метафора потери девственности, что я слышала. И как тебе пришло в голову назвать меня Койотом? Майк закрывает лицо руками. Внизу хлопает дверь – вернулись его родители. Макс закатывает глаза, сноровисто роется в его шкафу, подбирая одежду и ныряет в комнату Нэнси, чтобы уйти своим привычным маршрутом – по водостоку, на ходу прошептав ему: - До скорой встречи, придурок. Надеюсь, больше никаких дохлых зверей. *** Макс хромает от самой остановки. Машина Билли на месте. Прячась за ней, она наблюдает за окнами, пытаясь набраться храбрости и оценить расстановку сил. - Не лучшее место для пряток, - она подпрыгивает от неожиданности. Билли, во всей своей пропахшей безумием педиковатости, возвышается над ней. - Не пугай меня. - А ты не размазывай сопли по моей машине. Он сидит в твоей комнате. А ты должна мне десять баксов, если хочешь, чтобы я принес тебе твои шмотки. Нет, пятнашку, придется рыться в корзине с грязным бельем. - Заметит. - Я – профи. Двадцать лет под одной крышей. Скажем, что ты была в больнице. - Не поможет. - Обойдешься поркой, скорее всего, главное - как следует дави на жалость, - и он, крадучись, скрывается в доме. Вещи пахнут, но все-таки не дохлятиной, переодеваться в машине страшно неудобно. И тем не менее это лучший возможный исход. Отдавая Билли все свои карманные, она все-таки спрашивает: - А почему ты не на колесах? - Он копался в ней. В моей тачке, представляешь? Боится, что я уеду из города. Держи обратно свою пятерку, я поверх таксы не беру. - Спасибо. Он ухмыляется и уходит в ту дыру, что они зовут домом, первым. Может, однажды им удастся найти общий язык.