Если вы сорветесь с широкого подоконника

Кроме того мне крайне антипатичен научный подход, состоящий в том, чтобы трактовать семью исключительно в качестве паутины принуждений и ритуалов: семья или кодируется как группа ближайших родственников, или же превращается в гнездо конфликтов и вытеснений. Создаётся впечатление, что наши ученые просто не могут вообразить себе семей, "где просто любят друг друга". Ролан Барт "Camera lucida: комментарий к фотографии"

Двумя часами ранее Все должно было обойтись. Они почти отделались малой кровью, зная, что если он сейчас и молчит, то потом взорвется, но ещё не сегодня. Не этой ночью. Кто-то был в их доме, какой-то человек с дурными намерениями, в чем не приходилось сомневаться – и это действовало угнетающе на всех. Потому что Харгров снес пощечину. Такое вообще возможно? И то, что его ударила мама, милая, тихая, совершенно не способная к насилию или защите. Они с Билли даже не поняли, что произошло. У него с руки капало, а Макс заметила это только по пятнам на спальнике, который Билли ей кинул. Он сбивал замок голыми руками. Залив водой пол, себя и первое попавшееся полотенце, Макс обмотала его кулак, надеясь пригасить боль. Но Билли вряд ли что-то чувствовал, смотрел непонимающе, как она возится перед ним на коленях. – А ну брысь, – сказал он. – Что за лужу ты тут устроила? И попытался прикурить. Но руки так тряслись, что огонек то и дело пролетал мимо. Макс достала из пачки две сигареты – себе и ему – и зажала их зубами. Как бы фильтр не прокусить. Дурацкий смех рвался наружу. А потом они услышали голос мамы, холодный и сосредоточенный. Она говорила с полицией. Это был тот самый момент. Точка невозврата. Но ни Макс, ни Билли ещё не успели это понять, они просто слушали и казалось, это происходит где-то ещё, не с ними, в другой вселенной может быть, но только не в их собственном коридоре. Но Харгров понял. И был второй звонок, а потом была драка, и он тащил в машину её мать, а Макс налетала на него вихрем, и Харгров звал Билли сделать что-нибудь. И Билли сделал. Он крепко схватил Макс сзади и запихал на заднее сиденье, и влез следом. И сколько она не стучала в заблокированную дверь, та не поддавалась, как и Билли, закрывавший собой вторую дверь. Тогда мама села в машину. И плюнула Билли в лицо. И они ехали в никуда, где ничего не могло стать как прежде. Потому что когда сзади засигналил шериф, Харгров прибавил скорость, а мама его толкнула. Наверно толкнула, Макс не видела четко. Она запомнила только полет и хруст, потому что ни один звук в её жизни ещё никогда не был таким громким. Никто из них не был пристегнут. Сейчас С ней говорили – сначала спасатели, потом врачи, потом полиция. Она слышала только крик Майка. Он вроде бы все звал её по имени, хотя его не могло там быть. И все-таки, через окошко палаты, она, казалось, видела его широко распахнутые глаза. Такие большие и черные. – Максин. Максин, посмотри на меня, – говорил Хоппер. Он хотел коснуться её, но рука так и осталась в воздухе. Из-под больничной робы горели соцветия ушибов и ссадин. Все остальное пряталось под бинтами и гипсом. Ничего особенного. Вроде бы, из Макс доставали какие-то спицы, но она не помнит достаточно ясно. – Макс. Меня зовут Макс. – Макс, врачи говорят, многие из твоих ушибов появились не сегодня. Застарелые переломы ребер, носа. Многочисленные шрамы. Мне нужно знать, понимаешь? Кто это сделал? – Что с моей семьей? – Макс… – Что с ними? – Твой отчим скончался по дороге. Мать в реанимации. Но я не хочу давать ложных надежд. Билл Харгров скоро пройдет в допросную, врачи с ним почти закончили. Мне нужно знать, должен ли я давать приказ о задержании. Макс закрывает руками уши. Ей нужно немного времени, совсем немного. Может быть все, что осталось на свете – но вряд ли наскребется хотя бы час. – Не надо. – Наконец говорит она. – Не надо трогать Билли. Уже ничего не имеет значения. – Я знаю, что с ним тоже… жестоко обращались. Но если он срывал злость на тебе… – Не надо. – Хорошо. Хоть что-нибудь. Может, о том человеке, что забрался к тебе в комнату? – Нет. – Номер твоего отца? – Нет. – Ты несовершеннолетняя, Макс. По закону я должен. – Моя мама живая! Я буду её ждать. – С Билли? Ты уверена? – Да. – Давай не спешить, тебе ещё рано покидать больницу. Мы можем обсудить все завтра. Снова. – Я хочу домой, пожалуйста, я хочу домой. И она плачет впервые за все время. Оказывается, это так сложно. Дверь распахивают с такой силой, что она бьется о стену, и Майк прячет Макс от мира. Он не боится касаться её, в отличие от остальных. Для всех она вроде как пария, даже для шерифа – шрамы, к которым не подступишься, которые сразу исключают тебя из списка нормальных людей, тех, с кем можно иметь дело. Но Майк никогда не боялся. Его спутанные кудри пахнут землей и пылью, он вспотел, он слишком грязный для этой стерильности. За ним она не слышит запаха медикаментов, не видит белых стен. И этого почти достаточно. Не ясно только, для чего. *** Лукас не может войти внутрь. Он растерял весь свой задор. Всю силу циничного обаятельного болтуна, которой так гордился. Потому что рядом с Макс изо рта постоянно лезла какая-то банальная чушь. И чем больше было это чувство, такое взрослое, такое сложное, тем больше у него опускались руки. Он не знал, что сказать, потому что каждое слово злило её, он не знал, куда деть руки. Он пришел к ней вместе со всеми – их позвала Джейн. И вместе со всеми просто стоял в больничном коридоре, чужой для той драмы, которую Макс должна была пережить с кем-то другим. Дастин положил руку ему на плечо. – Давай узнаем про её маму. Ей это будет важно. – Вдвоем они отвернулись от дверей палаты и медленно побрели к реанимации. Проходя мимо Джейн, Лукас все-таки спросил: – Ты знала? – Скрывая за этим столько вещей: знала, что она уже не моя? Что она никогда не была моей? Что мы остались на обочине – возможно совсем давно? Что одиночество такое огромное? Что страшными бывают не только чудовища? Что некоторым вещам лучше навсегда оставаться тайной? Джейн пожимает плечами. И остается подсматривать – как маленькая девочка перед рождественской витриной, полной игрушек. А в кармане только дыра и огрызок карандаша. Уилл, которого они почти не видели последние две недели, бледный, с кругами под глазами, остается рядом с ней. – Он думает, это я. Он никогда меня не простит. – А это ты? Джейн поворачивается к Уиллу. Он выглядит нездоровым. Но точно не обвиняющим или подозревающим. – Нет. – Хорошо. Хоппер выходит из палаты и закрывает за собой дверь. – Думаю, тебе лучше поехать домой, детка. Я попрошу, чтоб тебя отвезли, ладно? – Можно я останусь? – Не стоит. Этот болван заслуживает хорошей порки и получит её. Но сейчас не то время, как считаешь? Я куплю вафли в круглосуточном по дороге домой. И никакой школы до конца недели. Джейн утыкается в Хоппера и они стоят так, единственные родные люди друг для друга на всей земле. Отец и дочь. Уилл провожает взглядом их удаляющиеся фигуры, а потом тихонько прислоняется к двери. Ему не с кем сейчас делить все тяготы мира, но он способен хотя бы не давать чужим людям тревожить это хрупкое перемирие. О своих бедах он может подумать и потом.