Если вы сорветесь с широкого подоконника

Поди, скинь с себя чёрное платье - выражение печали, отложи вретище, стряхни с головы пепел, омой себя живой водой и облекись в лучшую, блестящую одежду, опояшься золотым поясом твоего девства и приди, и тогда я поговорю с тобою. Повесть об Иосифе и Асенефе. Ветхозаветный апокриф.

Это как идиотский повторяющийся кошмар. Кто-то трогает её, выдергивает из сна – снова, внушая страх, но куда больше – ярость. И от гнева, застилающего все, крик застревает в горле, оставаясь беззвучным. Макс ещё не открыла глаза, не поняла, где верх, где низ, но руки уже ринулись вперед будто сами по себе. Искать, найти, разорвать врага в клочья. Само собой, ведь голос предает: то солжет, то исчезнет, то сорвется – а руки просто верны и все. Кашель и сиплый шепот заставляют её очнуться: – Это я… кхххааа… это Стив, слышишь? – Лицо у него красное от недостатка кислорода, он слегка отшатывается и трет шею. Макс не извиняется. Её пальцы все ещё напряжены, как в судороге. В ушах отдается щелчок, тот самый. И шорох шагов чужого человека в темноте. Стив кашляет, но улыбается: – Ты бы справилась с ним, серьезно. Голыми руками. Красные следы уже к вечеру превратятся в синяки. Макс знает такие вещи по личному опыту. Где-то даже приятному – Майк делал так по её просьбе. Она играет со Стивом в гляделки, пока улыбка не сползает с его лица окончательно. Чуть заметная утренняя щетина делает его совсем взрослым. Макс отвлекается на звук – это Билли во сне дышит, тяжело и сипло. В какой-то степени добрый знак. Ей со Стивом удалось предотвратить что-то неправильное, правда? Кошмар закончился? Они оба смотрят через бортик ванны, будто в колыбель заглядывают. Макс подтягивает брату одеяло (если приемлемо считать их родными хоть в чем-то). Стив помогает ей подняться с пола и оставить Билли снам. – Звонили из больницы. Она сбивается с шага, всего на миг. Чтобы не звать беду, нужно в неё не верить. – Они ждут тебя. Она кивает, стараясь сохранять равновесие. Ей необходимо делать что-то, прямо сейчас, в эту самую секунду. И Макс идет в свою комнату, забыв, насколько там холодно. За ночь в открытое окно намело снега, и он разлился уродливыми лужами. Скользкими и грязными, как те преступники, что вламываются в спальни несовершеннолетних девочек. Двери шкафа не поддаются. Макс дергает со всей силы, чуть не отлетая назад. Нужна одежда, хоть какая-нибудь, только б не эта зеленая тряпка с чужого плеча. Довольно. Она сдирает с себя испачканную больничную робу и швыряет прямо на мокрый пол. Кожа мгновенно покрывается мурашками. Это как нырнуть в ледяную воду. Или сорваться откуда-нибудь вниз. Говорят, что если падаешь со стоэтажного здания, сердце останавливается ещё в воздухе. Но, наверно, только у очень чувствительных людей. – О, ты серьёзно? – Стив накидывает на неё покрывало. Она ведь совершенно забыла про Стива, что он вообще здесь делает? – Я не смотрел, если это тебя не интересует, но в моё время девочки так быстро не раздевались. – Тебя это огорчало? У Стива выразительное лицо, даже слишком, и ей становится неловко за случайную грубость. Он подталкивает её к двери, а потом выносит в коридор вещи: – Переодевайся в тепле, пожалуйста, - и оставляет Макс со всей этой охапкой одну. Ей слышно, как он чем-то шуршит на кухне, как всхрапывает в ванной Билли, все ещё живой – интересно, высшие силы решили дать ему второй шанс, как парню с потенциалом, или просто что в раю, что в аду наотрез отказались от такого соседства? Макс пытается подавить приступ острой жалости, к нему и к себе, таким никчемным, что даже смешно. Приваливается к стене и считает до десяти. Это помогает взять себя в руки и перестать распускать сопли. Её ждет мама. С мамой все хорошо. Макс натягивает одежду – высокий ворот, длинные рукава. Хорошо скроют кровоподтеки, разумный выбор, Стив. Потом идет проведать Билли – ему бы проспать ещё сутки – и тихо умывается рядом. Тут главное не смотреть в зеркало. Лица людей, переживших накануне автомобильную катастрофу, оставляют желать лучшего – а это может огорчить маму, если та уже проснулась. И Макс старательно приглаживает волосы, трет посеревшие пластыри, чтоб они выглядели чище. В ней как-то вдруг поднимается смущение, странная детская робость – как будто они увидятся в первый раз после долгого-долгого перерыва. Мама сделала это ради неё. Но вдруг она пожалеет? Макс ведь никогда не была хорошей дочерью. На ватных ногах она выходит на кухню. Стив ставит перед ней тарелку: – Будешь тост? Это отличный тост, правда. Я больше ничего не умею готовить, но с ними облажаться трудно. – Стив, зачем ты это делаешь? Он хочет пошутить в ответ, но вместо этого оценивающе глядит на Макс и поправляет ей воротник. – Кто-то ведь должен за вами присмотреть. Конечно, ты хотела бы видеть на этом месте не меня, но уж как обстоятельства сложились. Майк тоже придет. – Я не жду его. – Знаю. Может быть только чуть-чуть. Лохматый, как щенок, Майк улыбается в её голове. Но как-то разом уголки его губ кривятся вниз, и вместо улыбки выходит недобрая усмешка, а черты лица обретают резкость. Всего два-три года и он станет таким красивым, что у неё больше не получится смеяться. И достаточно жестоким, чтобы не дать ей этого делать. Потому что рядом с Макс люди становятся жестокими. Она их портит. Еда обжигает пальцы и язык, горячим комком падает в желудок. Макс вообще не может есть, но ей хочется быть вежливой. Хорошей. Интересно, она ещё может стать хорошей? В дороге они не говорят, хотя таксист очень хочет скрасить молчание. Упоминает вчерашнюю аварию. Страшная погоня. Четыре трупа, в том числе дети. Макс понимает, что речь о её семье, только когда Стив требует у водителя немедленно заткнуть рот. За что тот высаживает их раньше, грубых людей в Хокинсе не любят. Такие дела. *** Стив кладет ей руку на плечо, когда они входят в приемный покой. И держит Макс, крепко, но ненавязчиво, на всем пути – регистрация, коридоры, одни люди с бумагами, другие люди с бумагами, вопросы ещё и ещё, жесткий стул – зато рядом с мамой. Только здесь Стив молча уходит, оставляя их наедине. Вот такое вот преддверие Рождества: Макс, её мама и серые, как снег, больничные стены. – Мне так жаль. Я знаю, ужасная фраза, но как это сказать ещё? Тебе не нужно было… вот так. Мама, конечно, не отвечает. Маме не до того. – Я могла терпеть Харгрова, ты же знаешь. Ну, или, в конце концов, мы могли просто уехать вдвоем, папа бы приютил нас на первое время. Его новая девушка так себе, и ребенок слишком много орет, но месяц мы бы потерпели друг друга. Ей хочется погладить маму по волосам, таким рыжим-рыжим. Но под бинтом их не видно. Возможно, и волос уже нет. При травмах черепа их же сбривают? Спросить у персонала она, почему-то, не смогла. – Не подумай, ты молодец. Разобралась со всем раз и навсегда. Придурок напрашивался – и вроде бы надо по нему как-то скорбеть, но не выходит. Даже ради Билли. Я не умею быть доброй, но, кажется, этому можно научиться. От тишины сводит живот. Но это важный разговор. Они никогда не говорили по душам – все эти штуки все время казались не к месту. – Я люблю тебя. Может быть, не так сильно, как нужно, но я не знаю точно, ты ведь единственная, кого я люблю. Нелепо, да? И что нам теперь делать, мам? Миссис Мейфилд – которая так и не сменила фамилию, надо отдать ей должное – умерла утром, в 7:45 по местному времени, пока Макс спала на полу, завернувшись сразу в несколько одеял. Надо отдать врачам должное, они не пытались уверять Макс, что ей не было больно.