Если вы сорветесь с широкого подоконника

Умирать - это как автостопом приехать ночью в незнакомый город, где холодно, льет дождь, и ты опять один. Ричард Бротиган "Последняя поездка"

Вечером пришли все. Макс понятия не имеет, как они узнали. После долгого разговора с мамой в морге она как-то потеряла нить происходящего, шла, куда её направляли, делала то, что ей велели. Стала чем-то вроде манекена из детского отдела. В главном универмаге Хокинса стоят два таких «недочеловека» из дешевой резины – изглоданные временем и жуткие, пятилетки ревут навзрыд от страха, когда их видят. Лукас и Дастин были первыми, позвонили в дверь, принесли дары. Волхвы, честное слово, только никакого младенца в люльке. Дастин принялся хлопотать над столом, расставляя домашнюю еду. Их-то мамы живы и очень сочувствуют. Лукас нашел инструменты и ушел чинить окно. Он вообще умел много вещей, ненужных школьникам. Говорили только шепотом, да Макс и не слушала. Часа через два приехал шериф, привез Джойс, Уилла и свою дочь, что явно было лишним. Они взялись отскрести дом дочиста, все вместе, хотя Байерсы выглядели так, будто не спали как минимум пару недель. В итоге Уилл попросился к Макс, забившейся в родительскую спальню, сказал – подремать. Но на деле просто тихо сидел у кровати, пристроив голову на край, и смотрел. Она поступила так же, не могла себе позволить забраться на простыни, на которых ещё остался мамин запах. Уилл наклонился, и их лбы соприкоснулись. Это было самое нежное утешение из всех, что ей когда-либо доставались. Самое тихое. Но и этого не хватило. Ведь пришел Майк. Злоба, которой Макс вовсе не хотела, поднялась как-то вдруг, изнутри. Тупое, гадкое чувство, что-то между завистью, пренебрежением и обидой. Смотреть, как он разрывается между ней и Джейн, неловко хмыкает, прячет руки за спину – и помнить, как он трогал её, Макс. Тело как будто и сейчас горит от всего этого. Грязь, сплошная грязь, саднящая боль, отвращение. Она подходит к нему сзади и дыханием щекочет завитки волос у самой шеи. Майк вздрагивает. – Я оставлю окно открытым. Он оборачивается, зрачки расширены. Громко и зло шепчет: – Нет! Ведь Джейн… Но – опомнился, покраснел. – Сразу, как все разъедутся. Её шепот напротив еле уловимый, как перышко. Но, поворачивая голову, она видит глаза Уилла. Как легко такие вот чувствительные мальчики переходят от жалости к осуждению. Ну и к чертям их. В самую адову бездну, где уготована им своя свинцовая мантия. Макс отворачивается и ждет: пока её дом, слишком малый для такого количества людей, треснет по шву и выплюнет их наружу. В мороз, и дрожь, и холод. А когда они уходят, она возвращается в свою комнату и выдирает гвозди из досок, что приколотил Лукас. Тяжеловато, но терпимо. На звуки приходит Стив и она выставляет его из комнаты, подпирая дверь стулом. Майк приезжает только через полчаса, на велике, чтобы шум мотора никого не спугнул. В окно забирается неловко, будто впервые. И встает перед ней, дрожащий, в промокшей куртке. Стив в дверь уже колотит: – Макс, кто это? Макс! Он может быть опасен! Кто это?! – Заткнись, – отвечает она ему. Последнее слово на сегодня. Её руки безжалостно сдирают с Майка куртку и рубашку, сноровисто вытягивают пояс из шлеек. Ей уже не холодно, а вот он продолжает трястись как одержимый. Безвольные руки, мучительно скривившийся рот. Она берет от него все, что ей нужно, делает ему больно – назло. Майк только поскуливает тихо. Но не то чтобы он не завелся. В этом сопротивляться ей он не может. Хрустит снег снаружи, но она не останавливается, даже когда Майк дергается, твердит лихорадочно: – Там кто-то есть, слышишь? Я вижу его тень! Щелкает камера, снова и снова. Напоминает фрикции. Макс выгибает спину, нарочито, и прижимает Майка к кровати с такой силой, что ему не удается вырваться. Возбуждение ослепляет её. Смотри, раз так хочется. Какое мне дело, ну. *** На похороны приходится идти в мамином платье, оно велико, держится лишь за счет пояса. Черный атлас, обнаженные плечи. Из-за слишком широкого ворота видно её собственное застиранное белье. И Макс избавляется от белья вообще. Зато надевает мамины шелковые чулки. Пачка даже не была вскрыта. А вот помады касались мамины губы. Это как примерить чужое лицо. – Ты выглядишь, как шлюха, – говорит Билли. А потом добавляет, присмотревшись: – Но очень дорогая шлюха. Отличный ход. Как жаль, что все это скрывается под тяжелой зимней курткой. И тем не менее самого осознания хватает на то, чтобы смотреть на пришедших попрощаться с полуулыбкой. Церемония удивительно элегантно организована. Это несмотря на то, что могилы пришлось практически выдалбливать. Удивительно сильная метель прошла по Хокинсу. Такой и не помнят в этих краях. Гробы черные и стильные. Здесь могли бы снимать кино о вампирах. Часть пришедших была бы перебита, зато другие успели бы обзавестись кольями и прикончить чудовищ снова. Священник читает проповедь поставленным голосом и очень трогательно. Что ещё успел сделать Стив, пока они с Билли кружили по дому, как тени? Какие козыри припас? Памятники в виде плачущих ангелов? Хор мальчиков в утепленной обуви, распевающий «Аве Мария»? Все сложнее не смеяться. Она отходит, прикрывая рукой губы, накрашенные слишком вульгарно для всей этой чопорности. Истерический хохот переполняет её легкие и горло, пузырится во рту. Она проваливается в снег на тропках между могилами. Сюда ещё не добрался сторож со своей лопатой, зато и священника уже не слышно. Минут пять она смеется и плачет одновременно. Потом сторож все-таки достигает и этого угла. Он хочет её прогнать, а в итоге стреляет ей папиросу. Отвратительная гадость, в самый раз. *** Майк не мог спать последние три ночи. Кратко забывался, может, на несколько минут, а потом снова вздрагивал от ужаса и, как завороженный, смотрел на собственное окно. За которым, конечно, никого не было. Они с Джейн только соприкоснулись губами, едва-едва, но он успел почувствовать вкус её слез. И волна мурашек прокатилась по спине, вниз и вверх, вслед за её осторожной рукой. А потом рация сказала, что мисс Мэйфилд, ну ты понимаешь, код красный. И он пошел туда, как и все. И если хорошее могло быть, то где-то через час после полуночи бездна-таки добралась до всех его надежд и сожрала, причмокивая. К похоронам страхи только выросли. Глядеть на могилы он не мог, но и поднять глаза не получалось. Стыд стал его собственной надгробной плитой. А Макс улыбалась. И ушла, не продержавшись и получаса. А он – за ней. Чего Майку хотелось – наорать на неё или утешить? Черт знает. Он просто не смог её найти. Сначала следы были заметны в снегу, но когда она сошла на дорожку – совсем пропали. Он позвал: – Макс? Макс! – но голос утонул в белом. Лица с памятников глядели на него, кто с жутковатой улыбкой, а кто серьезно. Стало трудно дышать. Он рванул шарф на шее и едва не упал. А когда плечо легла рука, только придушенно вскрикнул. – Эй! Это всего лишь я. – Джонатан? Господи, к-как же ты меня напугал! – Потерялся? Я слышал, церемония проходит в другой стороне. – Ты знаешь? – Я только приехал в город, а на меня с газеты смотрит объявление. Это про родителей твоей подружки? Фамилии были вроде знакомые. – Да. – Они помолчали. Майк вспомнил про отчисление, но говорить об этом было бы не к месту. Да и не хотелось. – Я никого не нашел дома, подумал – все тут. А ты почему не с ними? – Потерял Макс. Не видел её? Помнишь, такая рыжая. Она выросла, но не так, чтобы не узнать. – Помню. Как бы я забыл? Ничего были деньки, да, парень? Я, кажется, её видел. Так удивился. И он крепко взял Майка за руку. – Пошли, может догоним ещё. Она выглядела расстроенной. Майк благодарно сжал его руку и поспешил следом. С Джонатаном ему хотя бы не было страшно.