Круги по воде

Питер вместе со всеми обитателями потихоньку погружался в сонное осеннее оцепенение – не хандра ещё, но ощущение надвигающегося холода и мрачное ожидание. Ощущение скоротечности времени как скользкая рыба, что ускользает из рук, как песок, сыплющийся из ниоткуда в никуда. — Мы, наверное, не переживём эту зиму, – сообщил Мирон, отлипая от оконного стекла. – Свалимся в какой-нибудь овраг по дороге в Воронеж или Киев, и останемся там лежать, в пустоте и забвении. — Это что-то новенькое, – Ваня даже не оторвался от телефона. Мирон косо глянул на него. Они были знакомы пять лет, откатали не один тур, но только съехавшись, начали узнавать друг друга по-настоящему. Только недавно он узнал, как угрюм и неразговорчив Ваня бывает по утрам, сколько всего он носит в себе, как неохотно делится сокровенным. Впрочем, в сегодняшнее утро он был как-то по особенному мрачен, вяло и без удовольствия глотал кофе, почти не реагировал на попытки завязать разговор. По-хорошему, надо бы спросить, что случилось, хотя бы попытаться, но… Сегодня он договорился встретиться со Славой, который пообещал прийти в костюме розового единорога, и Мирон с мимолётным уколом стыда понял, что Слава-единорог занимает его гораздо больше Ваниных проблем. — Ладно, Вань, – Мирон слез с подоконника, подошёл к Ване, осторожно чмокнул в светлую макушку. – Мне сегодня кое с кем встретиться надо, увидимся вечером. Рудбой кивнул, по-прежнему не поднимая головы.

***

Что Мирона привело в неконтролируемый восторг, так это то, что Карелин действительно пришёл в шапке в виде розового юникорна. — Мать твою, Карелин, – привстав на цыпочки, Мирон дёрнул единорога за ухо. – У какой пятилетней девочки ты это отобрал? — Купил, – лаконично сообщил Слава. — Знал бы, что тебе так понравится, взял бы ещё волшебную палочку. Некоторое время они препирались насчёт сегодняшних планов. Мирон хотел зайти в арт-галерею к своей знакомой, Слава предлагал быть ебанутыми до победного конца, взять пива и батон и идти кормить уточек. В конце концов сошлись на уточках, но без пива. — Ну и как у тебя дела с твоей бабой? – словно невзначай спросил Слава, рассеянно отщипывая кусочки батона. Мирон подумал, что у Карелина неприлично красивые и изящные руки, вслух же сказал: — Пугающе хорошо. Мы не ссоримся, не выкатываем друг другу претензий, мы вообще не разговариваем ни о чём серьёзном. Затишье перед бурей, да? — Хуй его знает, я ж не семейный психолог, – Слава, прищурившись, смотрел на водную гладь. Некоторое время они молча кормили птиц. — Послушай, – решившись, тихо спросил Мирон. – А как ты понял, что вряд ли у тебя с кем-то будет долго и счастливо. Слава устало вздохнул. — Знаешь, жидок, ты заебал. Люди из дома обычно выходят, чтобы развеяться. Хочешь тащить всё это дерьмо с собой, не можешь отпустить ситуацию хоть на час – пожалуйста, но не надо вешать это всё на меня, ладно? Если очень хочешь поговорить о чём-то неприятном и хуёвом, давай лучше обсудим последний трек Рикки Ф, в этом говне я хоть разбираюсь. — Как скажешь. Отпустить ситуацию оказалось на удивление легко – словно Мирону нужно было, чтобы кто-нибудь больно резанул его справедливыми словами, дав выход застоявшейся отравленной крови. Окончательно замёрзнув, они решили всё-таки взять пива и снова зайти к Славе домой. Едва зайдя в прихожую, Мирон завертел головой. — А где Коха? Слава смущённо почесал затылок. — Понимаешь, какое дело… Мы тут собрались с нашими ребятами выпить, то-сё, смолили прямо в комнате… Короче, прокурили Коху, пришлось её купать. Теперь она со мной не разговаривает. В весёлой суете они незаметно дотянули почти до десяти вечера. Мирон расселся на приснопамятном диване с Кохой, которая ввиду отсутствия жратвы в миске была вынуждена объявить перемирие, Слава сидел в кресле, неловко подогнув журавлиные ноги. Вдруг Карелин поднялся, проворчав: — Какого хрена ты один весь диван занял? Мирон хотел было подвинуться, но Слава просто плюхнулся сверху, удобно устроил лохматую голову у него на коленях, мимоходом откомментировал: — Ебать у тебя колени костлявые. После чего продолжил рассказывать какую-то историю как ни в чём ни бывало. Мирон, даже не вслушиваясь, обозревал панораму. Вдруг дико, нестерпимо захотелось запустить руку Славе в волосы, пропустить пряди между пальцев, как он нередко делал с Ваней… — Э, ты чего? – Слава подозрительно посмотрел на его зависшую в воздухе руку. — Н-ничего, – Мирон смущённо откашлялся. – Мне, наверное, пора собираться домой. Слава пристально посмотрел прямо ему в глаза. — Домой так домой. Только ты туда не хочешь. Сукин сын, он как будто знал всё наперёд. Он не успел даже зайти домой, как Ваня снёс его с ног – подхватил, прижав к себе, зашарил горячими губами по лицу, дрожащими руками срывая одежду. В таком диком фламенко они уже докружились до кровати, когда Мирон всё резко и окончательно понял. Он оттолкнул Ваню и спросил, всё ещё цепляясь за последние секунды спокойствия: — Она хоть лучше меня? И трахать меня в качестве прощального подарка необязательно. — Она не лучше тебя, – спокойно и зло ответил Ваня. – Но она видит во мне живого человека, а не решение своих проблем. Я люблю тебя, но я так больше не могу. Он ещё не договорил, а Мирон уже с силой швырнул телефон в стену. Потом отбросил в сторону журнальный столик, крича что-то злое, несправедливое, непоправимое… Признаться, он давно ждал этой минуты, чтобы напсиховаться всласть, чтобы исторгнуть из себя в мучительной судороге то напряжение, которое копилось неделями. Ваня подошёл к нему, не обращая внимания на летящие во все стороны предметы, крепко обнял, привалив головой к плечу, и тихо шептал, как ребёнку: — Ну всё, всё…Тише, заяц, всё будет хорошо… Позднее, оглядываясь назад, Мирон не мог точно сказать, почему у него, у человека в целом не склонного к истерикам, приключился такой срыв. Тошнотворное ощущение рассыпающейся под ногами тверди? Крах привычного и знакомого мирка? О своём расставании первым он почему-то решил известить Славу. Карелин отреагировал в характерной манере: — Класс. А хочешь, я расскажу, как утром посрать сходил? Тоже интересная история. Мир вокруг не то чтобы поблек – Мирон просто никак пока не ощущал себя его частью, словно Ваня был тем канатом, что связывал его с нормальной жизнью, словно у него был ключ от темницы одиночества и непохожести на других. Он механически выполнял привычные действия, работал, жизнерадостно трепался с друзьями и приятелями, но жил от звонка до звонка. Карелин, при всей его ебанутости, принадлежал к нормальному миру, был его воплощением. Болезненная связь разрасталась, проникала метастазами во все закоулки души. Мирон жадно ловил все касания, все улыбки и взгляды, лихорадочно искал и находил ответные знаки. Что-то должно было решиться в ближайшее время. Они просто решили пройтись по ночному парку. Слава, размахивая руками, ругательски ругал своего начальника-козла, а Мирон наконец собрался с силами, остановился, развернул Славу к себе, нежно прихватив ладонью за шею. — Слав, надо поговорить, – и тут же не давая слова вставить. — Потом, всё потом, можешь мне даже ебало разбить, но выслушай. Как-то всё так странно получилось… Я не знаю, кто я для тебя, может, тебе со мной станет скучно, или уже скучно, может, тебе это всё просто по приколу, не знаю, но мне ты нужен. Ты мне очень нужен. И осёкся. Он впервые видел такого Славу – притихшего, серьёзного, без тени шутовской улыбки. — Помнишь, ты нашёл у меня сборник писем Ван Гога, – глухо сказал Слава. – И ещё спросил, правда ли я такое читаю. Я перечитал его несколько раз, весь, кроме последнего. Несколько раз пытался, но… Там, знаешь, такие откровения больного, несчастного, абсолютно одинокого человека, человека, которому его талант принёс только боль, человека, который сжирал сам себя, а заодно и всех вокруг. Мирон молча смотрел на него, отказываясь узнавать. — Я не презираю тебя, Мирон. Я просто очень боюсь стать тобой, – Слава мягко положил тёплую ладонь на его руку, не отстраняя. – У тебя есть всё, наверное, кроме умения смотреть своим страхам в лицо. Ты не умеешь быть один, ёбаная пустота внутри требует её чем-то заполнить, а ты называешь это любовью. Я её не заполню. Прости. На Мирона навалилась страшная, безразличная усталость. Ситуация после Версуса повторилась с точность до запятой. Снова туманный провал, и вот он один сидит на скамейке в конце парка, напротив поддатый мужчина в строгом пальто, из тех, к которым хочется обратиться «господин титулярный советник», мурлычет под нос какой-то бодрый мотивчик. Телефон пискнул оповещением. Как и тогда, Мирон не думал, а знал, что это Ваня. «Я люблю тебя. Набери, если захочешь.» И вдруг Мирон рассмеялся. Он хохотал, задыхаясь, дрожа всем телом, захлёбываясь этим разрывающим горло смехом, хохотал, утирая лицо, не в силах остановить мучительный приступ, которым выходили из него все эти дни. Представительный господин успел переместиться к нему на скамейку, и теперь осторожно гладил по плечу. — Я конечно, не знаю, что у Вас случилось, молодой человек… Но не надо так страшно плакать, хорошо? Не надо, всё это пройдёт… Кругами по воде расходились по сонному парку отголоски смеха. Им с Ваней нужно просто пережить эту зиму.