Это и будет моим ответом

      Эржбет изо всех сил старается держать маску. Она улыбается почти искренне, почти приветливо, почти счастливо. Мимо неё проходит целый сонм гостей, поздравляющих её с таким знаменательным событием. Венгрия, конечно, делает вид, что счастлива. Императорская чета с одобрением наблюдает за ней, а Эржбет, на самом деле, хочется плакать. Австрия стоит чуть в стороне, отстранённо наблюдая за новоиспечённой супругой. Венгрия понимает, что этот шаг был необходим для них обоих со всех точек зрения. Со всех, кроме одной.       В большой политике, что тво́рится на континенте, есть лишь сухой расчёт и выгода для тех, кто сильнее или хитрее. Здесь нет места личным чувствам и переживаниям людей — о воплощениях стран вроде Венгрии и вовсе не может быть и речи. Её интересы и мысли играют во всём этом маскараде самую последнюю роль, едва ли беспокоя кого-то, кроме неё самой, и Эржбет, на самом деле, часто задаётся вопросом, а для чего, собственно, она нужна?       Этим вопросом задаётся не только Эржбет.       Венгрия тяжело вздыхает и выдавливает кривую улыбку в ответ на очередное поздравление. Сегодня она вышла замуж за нелюбимого мужчину; сегодня её отдали во власть гегемона ещё и в интимно-личном смысле; сегодня она окончательно перестала принадлежать самой себе, хотя — каков парадокс! — этот шаг значительно расширил права её народа в империи. Венгрия улыбается из последних сил, глотая горько-солёный ком, подкатывающий совсем близко.       Она чувствует на себе один-единственный взгляд. Тот, кто так пристально смотрит на неё, испытывает всю ту же противоречивую гамму чувств — Эржбет не сомневается в этом. В его багряных глазах отражается горечь и тень сожаления — он никому не признается, но сейчас он хотел бы быть на месте Австрии в качестве жениха. Однако, разумеется, такой шаг доставил бы всем уйму проблем: конфликт с Родерихом непременно привёл бы к очередной войне, на которую, словно стервятники, слетелась бы ещё добрая половина старой гнилой Европы.       Такое счастье кайзеру и даром не надо, и Гилберт понимает это даже слишком хорошо. Ухмыляется криво, прикрывая глаза, — в конце концов, он как никто другой знает, что в большой политике едва ли кого-то интересуют истинные чувства страны.       Пруссия тихо выдыхает и снова останавливает свой взгляд на Венгрии. Смотрит долго и пристально — Эржбет выглядит такой несчастной! — а после, не выдерживая, разворачивается, смешиваясь с толпой и покидая душный банкетный зал.       Преисполненный отчаяния взгляд невесты огнём обжигает его спину.