Это и будет моим ответом

      Мила не хочет думать и вспоминать об этом, однако мысли сами против её воли лезут на поверхность из самых глубин памяти. Как будто им надоедает постоянное игнорирование со стороны хозяйки; как будто они отчаянно желают заполонить собой всё её сердце до краёв и наконец… обрести свободу. Мила тяжело вздыхает.       Она трусиха, самая настоящая трусиха. Загоняет глубоко внутрь себя то, от чего следует избавиться, потому что боится. Боится, что будет больно (а больно в любом случае будет), боится, что накатит тоска, боится, в конце концов, что после всего этого внутри неё останется пустота и… обречённость? Мила закрывает глаза.       «Время стирает из памяти лица тех, кто остался в прошлом. Иногда это больно, но это данность»       Данность. Мила хочет и не хочет принимать её. И ей страшно встретиться с этой данностью лицом к лицу совсем одной. Конечно, она может разделить её со своими друзьями или Акулиной, но… это всё не то. Никто из них не поймёт, потому что никто из них не испытывал такого. И дай бог, чтобы никогда не испытал. Бредущий ей навстречу, но не замечающий её Вирт оказывается настоящим подарком Небес. А ещё… жирным таким намёком.       Мила улыбается ему немного неуверенно, Вирт же улыбается в ответ удивительно мягко. Она видит в его глазах тень скорби, и интуитивно понимает, что по какой-то из причин внутри эльфа творится примерно то же самое, что и внутри неё. Она неловко берёт его за руку, и дальше свой путь в никуда они продолжают вдвоём. Не проронив при этом ни слова. — Ты скучаешь по ней? — это не тот вопрос, который хочет задать Мила, но это именно тот вопрос, который должен быть задан.       Тёмные глаза Вирта на мгновение вспыхивают и тут же гаснут — он улыбается. — А ты? — он уходит от ответа, но Миле почему-то кажется, что она и так знает его. Сама она задумчиво смотрит в хмурящееся небо и неуверенно кивает. Вот-вот должен пойти дождь. — Иногда я скучаю, иногда сожалею; иногда мне больно, иногда мне грустно, а иногда тепло и солнечно, смешно — но чаще мне просто страшно, — она тяжело вздыхает. — Я совсем не помню его лица, а ещё мне так и не дали с ним попрощаться, — ещё один тяжёлый вздох и внимательный взгляд от Вирта. — Я понимаю, — тянет он несколько отстранённо.       Они надолго замолкают, погружаясь в себя и свои воспоминания, и тишину снова нарушает Мила: — Ты сожалеешь? — Иногда, да, — Вирт прикрывает глаза и горько усмехается. Горечь, однако, тут же сменяется на мягкое тепло, и он добавляет: — Но я благодарен. — И я благодарна, — Мила согласно кивает.       Благодарность, в итоге, затмевает собой все остальные чувства, и боль постепенно притупляется, оставаясь лишь зарубцевавшимся уродливым шрамом на сердце. Однако оно велико и горячо, а потому продолжает биться, несмотря ни на что. — Знаешь, — она тянет задумчиво, — мне всегда казалось, как может мир продолжать своё существование, когда его не стало. Но теперь я, кажется, понимаю.       Первые тяжёлые капли робко и неуверенно разбиваются о зелёную листву на деревьях. Марш их быстро становится смелее, и стена тёплого весеннего дождя вмиг накрывает город. Смывает пыль и грязь, уносит потоками сомнения и страхи, притаившиеся на углах улиц. Смывая боль и неуверенность с души Милы.       Она улыбается, кладя голову на плечо приобнимающего её за плечи Вирта. И в робких солнечных лучах, пробивающихся сквозь свинцовую тяжесть, ярко горит радуга.