За закрытыми дверями

— Зачем ты?.. ..Вернулся, пришел, ведь знал. Рон присел рядом с лежащим, отрывистое дыхание которого свидетельствовало о наличии сознания. — Он убьет тебя. На грани слышимости из разбитых губ донеслось вроде бы ленивое, на самом деле — с трудом вытолкнутое: — Я ему нужен. Тот, к кому хозяин иногда ходил на сессии. * * * Ядро чистой злости, пульсирующее, словно наболевший воспаленный волдырь, — оно зрело, сидело внутри; наиболее настроенные на эмпатию маги с прокачанным легилиментным щитом могли понять, что начинается волновой катарсис. Кингсли, дававший Гарри частные уроки, не опасался прямого взгляда, но в такие дни предлагал встречаться чаще и вкладывать в каждое заклинание, в каждый удар больше сил. «Много злости», — говорил он, пока был жив. Тогда еще Гарри случайно пробил Разоружающим две стены. Никаких бинтов, амулетов и средств защиты. Ногти в ладони, короткий выдох на каждый взмах. Первый удар пришелся по лицу, неудачный и неловкий — Гарри не рассчитал силу. Невидимый железный захват будто сжал его плечо, сдерживая, но быстро исчез, оставив красноватый отпечаток. Потом что-то звякнуло, наполняя воздух ароматом хвои. Самый ненавистный для лежащего Малфоя, запах пробивался в ноздри, не давая погрузиться в черноту забытья и раз за разом приводя в сознание. — Я тут подумал... Малфой посмотрел в ответ. Начало ему не нравилось. Когда чудовище начинало думать в состоянии аффекта, впереди открывалась преисподняя. — Что если вернуться назад? Курсе на третьем ты был таким забавным. И верещал как девчонка. Изменение личности и наложение новых воспоминаний в режиме онлайн. Посттравматический синдром и социофобия — меньшее, чем это грозило. — Монстр, — однажды сказал Малфой. — Ты — монстр. В тот раз ему пришлось заново наращивать зубы и ногти. Помпа вдавила раствор в вену, отравляющая ртуть смешалась с темной кровью, заставляя лейкоциты пробудиться в защитной реакции. Постепенно распространяясь от сгиба над предплечьем, ломающая боль охватила ребра, позвоночник, спинной нерв, добралась до мягких тканей легких и остановилась в районе солнечного сплетения, опоясывая все тело и не давая протолкнуть внутрь кислород. Любое противодействие моментально провоцировало азарт, прощупывание очередного дна и нового возможного сопротивления. В такие моменты следовало лежать тихо, открыто и, как вьетнамским детям в бомбоубежище, молиться Будде о своих грехах, которые, вероятно, все-таки превращались в цветы после смерти. — Что-то он совсем вялый. — Голос недовольный: чудовище не успокаивалось, ему становилось скучно. По телу лежащего прошла очередная волна судорог, вызывая удушье и поток крови по пищеводу. Она текла из носа, рта и, казалось, сейчас польется из глаз — так их жгло. Зато появился шанс стать святым. Их канонизировали в какой-то религии — тех, кто плакал алыми слезами. Ботинок прошелся по мягкому животу. Закрываться тоже было нельзя — грозило множественными переломами рук. Они и так оказывались сломанными, но в этом случае существовал реальный шанс срастить их правильно. Одно движение, и запястья тянуло назад, за спину, прямо к лодыжкам. Они знали каждое последствие действий друг друга: зверь-в-аффекте и лежащий. Внутри что-то треснуло, заныли пальцы, соленые капли осели на губах. Но даже сквозь туман серые глаза следили за ровным движением секундной стрелки в углу. Сорок минут — долго, очень долго. Почти вечность. Большие напольные часы, надменно красуясь, отбивали каждый час жизни и создавали звучащий фон бесконечности. Такие же стояли в гостиной мэнора, когда Люциус был жив. Возможно, это и были они. Когда что-то твердое наконец проникло внутрь, заполняя нутро, а пальцы сдавили шею, раздался облегченный вздох — почти закончилось. Сегодня дно снова спружинило и с прибоем выкинуло запутанные в водорослях зародыши обратно на берег. * * * — Я тоже хочу жить, — добавил лежащий. — Это не жизнь, — сказал Рон. * * * Гермиона не могла спокойно существовать в вакууме. Ей нужно было знать, что там — за территорией. Обладать информацией, вживиться контактом в электрическую проводку. Дверь была приоткрыта, глаза за дверью — холодные, мертвые и равнодушные, лежащее тело — беспомощное, настороженное, тонущее в зыбучих песках. Она хотела что-то сказать, но перехватившая поперек сильным захватом рука Рона и тихое: «Не надо. Пойдем» — заставили сделать шаг назад. В тень, в безопасность. За дверь. Если Рон так говорил, значит, нужно было идти. Это неизвестная территория, она принадлежала лишь одному человеку, который распоряжался здесь всем, с легкостью менял окружающее и сейчас был не в себе. Теперь Гермиона опасалась. По-настоящему, не как раньше. Возможно, это пошло на пользу — она успокоилась, перестала выяснять, куда Гарри пропадал после работы, дверей больше не открывала, вернулась к перебиранию бумажек и сидела тихо. Слишком тихо — что на подкорке беспокоило Рона. Но с этим он решил разобраться позже, ведь их это не касалось — сейчас решения требовали другие дела. Гарри научил его расставлять приоритеты и просветил о скрытых правилах выживания. «Ты — мой друг, — Гарри смотрел долго и пристально перед тем, как сказать это. — Просто не лезь». * * * — Мы все здесь временно, — ответил Малфой. Кроме Реддла, который научился приспосабливаться в сознании Гарри. Живучая тварь. После смерти Волдеморта носители Метки один за другим уходили из этого мира. Она просто вспыхивала однажды маленьким Адским Пламенем, оставляя после себя лишь прах от плоти и костей. Ее не брало ни одно известное заклинание, ни под одним щитом не мог укрыться бывший Пожиратель. Малфой остался последним. Ему удалось найти источник. И он хотел жить. В конце туннеля не было света, лишь беспросветная черная дыра, засасывающая тьма. Но где-то там, внутри, он надеялся когда-нибудь вернуть своего Гарри. Однажды бездна запульсирует и взорвется сверхновой. Главное, суметь удержать падающие на голову обломки. Рон отжал ткань, убирая лишнюю воду, и провел влажным полотенцем по щеке Малфоя, стирая кровь, боль и ощущение безысходности.