Мир меняется

      В знакомом замке было тихо. Здороваясь с хозяином, я осознал, что эта тишина гнетет меня гораздо больше, чем я мог себе представить.       Я понял, что привык к детским возгласам в этом доме, к той почти незаметной улыбке, которая озаряла лицо госпожи Макбейн, когда она смотрела на своих детей. И тот, кто так грубо вмешался в неспешную жизнь моих соседей, сильно пожалеет о своей неосмотрительности! — Лизель в подвале, — произнес Макбейн, — сами понимаете, ей тяжело снаружи. — Увы, Лизель придется прийти на Совет, — заметил я. — Да, конечно… но если Вас не затруднит, то, пожалуйста, побеседуйте с ней в подвале. Пусть посидит там, пока можно, — Макбейн вздохнул и сделал приглашающий жест в сторону подвала.       Его жена молча комкала платок. Словно тень от прежней вампирши. Она никогда не блистала красотой, но было в госпоже Макбейн какое-то сдержанное благородство и скромное очарование. Теперь она двигалась словно в полусне, и единственное слово, какое могло бы ей подойти, было слово «тусклая». Я почувствовал, что это тоже меня злит. Кто-то должен ответить за погасшие глаза этой женщины.       В подвале было темно, но зрение вампира позволяет видеть и в кромешной тьме. Лизель, накинув на себя одеяло, сидела в дальнем от двери углу. Сидела на полу, хотя в помещении был небольшой стул, кровать и даже, кажется, детское кресло. — Лизель, — негромко позвал я. — Это я, Эль.       Я подошел ближе и неслышно опустился на пол напротив девочки. — Лизель, детка. Я даже не могу себе представить, что тебе пришлось испытать. И Генри… — тихо сказал я, фигурка под одеялом вздрогнула, но девочка не издала ни звука. — Мне очень жаль… поверь, мне действительно очень жаль… И тот, кто в этом виноват, понесет наказание. Мой голос окреп: — Кто бы он ни был, он сильно пожалеет о том, что сделал! Но ты должна мне помочь, милая. Тебе сегодня придется слетать на Совет. Ты ведь знаешь: все вампиры соберутся на Скале, и будут решать, что делать дальше. Кто-то ведь заставил вас с Генри зачаровать животных и натравить на клириков, верно?       Лизель долго молчала, и я уже решил, что она не ответит, но тут из-под одеяла донеслось: — Я… этого не помню… — Понимаю: кто-то околдовал вас. Что последнее ты помнишь?       Девочка снова замолчала, видимо, стараясь вспомнить хоть что-то. Я мягко проник в разум Лизель, осторожно успокаивая ее и в то же время раскрывая ее память. Действительно воспоминаний не так много. Ну же, девочка, вспоминай. — Мы с Генри гуляли… недалеко от дома… потом услышали чей-то голос… кто-то пел. Мы… мы пошли туда. Там был Ромуальд, мальчик Воларта.       Лизель высунулась из-под одеяла и посмотрела на меня с тоской, ощутимой даже в темноте: — Это он сделал? — спросила она. — Не знаю, детка, — помедлив, отозвался я. — Может быть… что было дальше — ты помнишь? — Он нас увидел… поздоровался… мы подошли… у Ромуальда была в руках корзинка с чем-то вкусным. Так приятно пахло. Я спросила, что у него там. Он сказал, это пряники. И угостил нас. А больше я ничего не помню… даже как Генри… как Генри… — губы Лизель задрожали.       Мимо меня тенью скользнула ее мать и прижала девочку к себе.       Я еще раз проник в память девочки. Так и есть. Я поднялся, отошел к двери и сказал Макбейну, прислонившемуся к стене у входа: — Еще минут пятнадцать — и нужно выходить. Я подожду наверху, не провожайте. — Благодарю, — неслышно уронил в ответ хозяин замка и скрылся в подвальной комнате.