Баловень судьбы

      Сережа все видел и понимал.       Так, будто Арсений сам подошел к нему и прямым текстом сказал: «Мне нравится Шастун». Правда, Арс бы так никогда не сделал, не обмолвился бы ни словом, потому что, несмотря на нескончаемые шутки, был отъявленным натуралом.       То есть, так все думали.       В тот день, когда Сережу словно током ударила мысль о симпатии между двумя его коллегами (по крайней мере, со стороны его лучшего друга), он почти сразу сбежал после съемок, хотя они с ребятами собирались вместе провести время. Придумав какую-то глупую отмазку, Сережа мчался домой, а в голове, словно заевшая пластинка, крутилось и крутилось: твой друг – гей.       Внешне Сережа не показывал, что в его отношении к Арсению что-то поменялось, а сам тем временем с опаской приглядывался. Он пытался обнаружить в друге какие-нибудь изменения (кроме ориентации, разумеется). Но Арс был собой: всегда светлый, харизматичный, по-своему нелепый и прекрасный в своей детской непосредственности. Единственное, он выглядел чуточку счастливее, чем обычно. Особенно рядом с Антоном.       А потом Сережа услышал про Артон. И понял, что, хоть и знал своего друга чуть ли не лучше всех на этом свете, далеко не первым разглядел чувства Арсения. И ему хотелось отлупить дурака как следует. За то, что фанаты обо всем догадались. За то, что тот не смог справиться с собой. За то, что не сумел хотя бы притвориться, что он «нормальный». За то, что так явно любил Антона. В общем, причин, как считал сам Матвиенко, было предостаточно.       Срывался Сережа на фанатах. А в Арсении пытался разобраться.       Теперь каждая совместная импровизация двух парней на А приковывала к себе особое внимание Матвиенко. По его мнению, эти двое слишком часто касались друг друга. Нет, Сережа прекрасно понимал, что порой ситуация требовала и не такого (да ему самому чего только не приходилось вытворять на сцене). Вот только моменты, когда в прикосновениях и недвусмысленных взглядах не было никакой надобности, повторялись все чаще и чаще. И тогда Сереже пришлось признать, его друг увяз в этом по самые уши.       Примирившись с этим печальным, как казалось Матвиенко, фактом, он решил взглянуть на всю ситуацию с другой стороны. То есть со стороны Антона. Тут-то и начинались трудности. Странно, но читать не-актера Шастуна было куда сложнее. Уж что-что, а скрывать себя настоящего Антон умел. Да, были взгляды, да, были шуточные признания в рамках сценок. И все же Сергей не мог сказать с полной ясностью, где Антон Шастун, а где его сценический образ.       Так, наблюдая то за одним, то за другим, Сережа пришел к выводу: Арсений влюбился по самое не хочу, Шастун же только ему подыгрывает, но настоящих чувств не испытывает. И вот тут Сереже уже стало плевать, кого предпочитает трахать его друг. Потому что он понимал, что чем дальше это заходит, чем дольше Антон позволяет Арсению заблуждаться на его счет, тем болезненнее в итоге все закончится. А Матвиенко совершенно точно не хотел, чтобы его друг страдал.       Предстоял серьезный разговор. Оставалось только выбрать, с кем из горе-любовников стоит проводить учебно-воспитательную беседу. Сначала Сережа хотел подойти к Арсению, в лоб спросить про чувства к коллеге, предостеречь, а там как пойдет. Но он понимал, что никакой смелости во вселенной ему не хватит, чтобы напрямую спросить у Арса: «Слушай, ты гей, да?».       Оставался Антон. Разговор с ним должен был быть чуточку проще. Однако по шкале от «непринужденная дружеская беседа» до «черт возьми, когда этот разговор уже закончится» предстоящее предприятие явно склонялось ко второму варианту. Впрочем, выбирать не приходилось.       Весь день перед действиями напролом прошел как на иголках. Нервно покусывая губы, теребя пальцы рук и пропуская мимо ушей почти все вопросы Позова, Сережа готовился к часу Икс. Он пообещал себе, что после сегодняшних съемок выловит Шастуна и выскажет все, что думает.       Впрочем, сегодня вселенная была благосклонна к Сергею Матвиенко. Да он вообще посчитал себя баловнем судьбы, когда, отперев дверь в гримерку в поисках Антона, нашел там не только его, но и Арсения. Эти двое так упоенно целовались, что даже не заметили третьего лишнего.       Сережа судорожно соображал, что ему делать. Дать о себе знать или оставить в покое этих двоих, которые, похоже, прекрасно разобрались во всем и без чьей-либо помощи. Выбрав первый вариант («Ничего, у них впереди куча времени, а мне еще домой сегодня надо попасть»), Матвиенко для начала бесшумно выскользнул в коридор. Притворившись, что говорит по телефону (и говорит максимально громко), он таким образом возвестил о своем приближении двух голубков.       Когда Сережа вошел в гримерку во второй раз, Арсений и Антон уже просто разговаривали. Глаза их горели странным блеском, а губы подозрительно алели, но больше их ничего не выдавало. Матвиенко задорно улыбнулся и начал о чем-то весело щебетать. Сейчас он был действительно рад. В первую очередь за друзей. Такими счастливыми он их определенно никогда не видел. А во вторую очередь за себя, ведь он избежал самого трудного разговора в своей жизни. И пусть теперь ему придется очень постараться, чтобы забыть увиденное (или скорее привыкнуть к тому, что с этого момента он будет видеть такое постоянно). Но эту плату он готов был заплатить. Главное, что теперь все было на своих местах.