Письма на стекле

      Новый день. Старые привычки. Пасмурная погода. Куда-то спешащие люди. Летящие под действием ветра плащи да зонты. Тёмные из-за нависших над городом туч улицы. Запотевшее стекло. Перед глазами пролетали одна за другой, сменяя друг друга, мутные картинки. Хотелось их остановить, поставить на паузу или попросту отмотать на моменты моей жизни в более приятном видении, туда, где ещё ничего не случилось: меня не усыновляли, я не попадал в приют, брат никуда не исчезал, и родители также были рядом. Всё новое невероятно сильно пугает. Всё новое — это давно забытое старое, вот только это старое или, будет уместнее, прошлое ворошить совсем не хочется. Я всегда думал, если плёнку нельзя прокручивать назад, так зачем крутить её вперёд? Зачем переживать новое «старое» в будущем? С какой целью это всё же случается? Для чего?       Встаю с нагретого места, иду к умывальнику. Просыпаться совсем не хочется, наоборот, хочется заснуть покрепче, поглубже, чтобы во сне достать до корки собственного мозга, чтобы до меня не достучались, чтобы не проснуться. Однако именно сегодня я должен перебороть это желание. Хотя бы потому, что терять жизнь в день рождения немыслимо глупо. Я набираю воды под холодной струёй, ополаскиваю лицо, а глаза просто не разлипаются, пока я не слышу протяжный скрип. Вбегая в комнату, я замечаю сразу новую надпись на стекле: «С днём рождения!». После такого точно задумаешься: «А не рано ли мне на тот свет?»       Краткое счастье заволокло глаза приятной дымкой, такой нужной и действенной. К сожалению, поздравление быстро стекло вниз по оконной раме, каплями падая на пол, растекаясь крохотной лужицей, заставляя вспомнить, всё в этом мире не вечно.       Часы пропустили восемь ударов. Спальня понемногу заполнялась разными звуками, начиная от лёгкого писка до тяжёлого гонора. Мечты об идеальном дне разбивались вдребезги. Хотя, о чём я? Их вообще не было.       — Спорим, к нам уже завтра подселят какого-нибудь новенького? — выкрикивал кто-то из толпы.       — Неа! Уже сегодня привезут, я сам слышал, как Оганян Юрьевич говорил об этом по телефону. — задрал нос хулиган Витёк, гордясь своей первостепенной осведомлённостью. Как по мне, новость — не есть хорошо. Для меня. Это означало, что путь обратно закрыт, то есть я больше сюда не вернусь. Замена. Вот как. Ну и ладно! Ну и хорошо! Ну и пусть подавятся! А я посещу новый дом, а там попробую сбежать на волю. Вот и увидим, кто будет нос задирать!       Комната пошатнулась дружным вздохом, когда из-за дверей вышла нянька. Она обвела присутствующих тяжёлым взглядом, пару раз останавливаясь на мне. Пухлая тётка развела руками, вновь и вновь поучая, заставляя активнее снаряжаться к завтраку. По верху летали бельё, комбинезоны, толстовки, рубашки, брюки, носки, обувь, взявшиеся из неоткуда розовые ленты, различные игрушки и какие-то листы из блокнота. Женщина агрилась, привлекая к себе внимание, смотреть-то на неё смотрели, но не слушали. Я был в числе первых, кто уже оделся и стремился поскорей покинуть пристанище драк и громких ругательств. Лишь на секунду я оглянулся, желая в последний раз отдать честь комнате, ставшей мне на несколько лет домом, пусть не приветливым и даже раздражающим, но местом, куда я мог временно вернуться, чтоб подняться с колен и снова продолжить путь. В глаза попалась какая-то странная тень, шмыгнувшая внутрь и исчезнувшая за дверями. Это знак, что мне предстояло посетить спальню ещё раз, скорее всего в этот раз точно последний.       Если я хорошо помню слова директора, сегодня должен быть очень запоминающийся день, ибо проводить меня — проводить все проблемы. И я, наконец, понимаю, что прохожу по тёмным коридорам в последний раз. Особых воспоминаний предвещавший переезд не вызывал. Какие могут быть воспоминания у того, кто практически всё время проводил в спальне, не выходя в свет, не интересуясь, не принимая участия в круговороте жизни интерната? Однако я точно буду скучать, наверное, возможно.       Двери тихо открывают, и солнце на минуту ослепляет, а после я уже замечаю знакомые силуэты директора и всех учителей, выглядывающих по обе стороны его рук. Оказывается, их довольно много! Оганян Юрьевич начинает произносить поздравительную речь, только я и слова в его бурчании разобрать не могу, после речь переходит в прощальный монолог, а сквозь время присоединяются и преподаватели, выражая поддельную тоску и неподдельную радость. Неужели я был таким плохим, что сейчас все хотят от меня избавиться? Единственный, кто искренне меня поздравил и пожелал счастья в будущем, — физрук, уважаемый Дмитрий Иванович. Возможно, что и Себастьян Аристархович был искреннен, но его муторная, перевешанная всякой философией речь вогнала меня в ещё больший сон, так что получается, я его и не слушал.       Аккуратно, почти незаметно протискиваюсь среди скучных взрослых и вижу, что за их спинами уже накрыт праздничный стол, который ломится под тяжестью денрожденных блюд. Про поляну директор не шутил, постарался!       Меня подводят к почётному месту, я усаживаюсь, а стая голодных зевак с любопытством рассматривает меня, многие из собравшихся, а точнее почти все, исключая моих соседей по комнате, меня не знают, а, может быть, они и вовсе не в курсе о моём существовании. Животы урчат, столовые приборы стучат, челюсти зажёвывают всё в подряд. Но всё это происходит не со мной. Я совсем не чувствую себя голодным, скорее духовно истощённым. От стола преподавателей попахивает табаком, и я чихаю, и снова, и так несколько раз, пока не встаю из-за стола, чтобы покинуть эту скучную вечеринку. Она не для меня, нет, скорее из-за меня, и я чувствую себя каким-то… виноватым?       Осматриваю всех, понимая, что если я сейчас уйду, никто в целом мире и глазом не поведёт. И я ухожу, закрываю за собой тяжёлые двери, будто скидываю какой-то груз с плеч, и теперь знаю, что на десятую часть я свободный человек.       Мне совсем нечем заняться, и, следуя зову трепещущего сердца, возвращаюсь в спальню, где на кровати меня встречает пушистый комочек, выпуская ещё совсем не обосновавшиеся коготки и проходясь ими по одеялу.       — Кто ты? — спрашиваю я, и крохотное существо направляет на меня глазки-бусинки. Чуть вперёд протягиваю руку, и вот уже симпатичная мордочка утыкается в ладонь, щекоча её довольно большими для такого крошечного тела усами. Я провожу рукой по тёмной, с густым воротником шерсти, и существо тихо мурлычет, прикрывая глаза от удовольствия.       — Думаю, это зовётся «любовь с первого взгляда»? И как же ты теперь его назовёшь?       — Не знаю, возможно, Сенсей или… Бегемот!       — Что за нелепое имя для котёнка! Дорогой, кажется у нашего сына не всё хорошо с фантазией!       — Никто не идеален, дорогая! — кто-то тяжко вздыхает в стороне, и я незамедлительно оборачиваюсь к источнику звука. Молодая пара стояла всего в паре метров от меня, разглядывая, выискивая изъяны, изучая. По спине пробежали едва уловимые мурашки.       Я также тщательно рассматривал незнакомцев. Взгляд скользнул сперва по мужчине. Исключительно правильные черты и пропорции лица и тела. Прямой нос, чётко очерченные скулы и губы, немного смуглый, носит довольно короткую причёску: волосы цвета каштан, слегка вьющиеся, едва достают до плеч. Глаза золотисто-карие, взгляд холодный и слегка циничный. Очень высокий, грациозный и элегантный, в его красоте есть что-то дьявольское, но именно эта его загадочность и порочность притягивает, как магнит. Впрочем, это мои собственные замечания, основанные на моих же наблюдениях, и я вовсе не хочу вас заставить веровать в них слепо.       Мужчина опустился на стоящую ближе всего ко мне кровать, прямой стан его ни разу не согнулся, и это было поистине элегантно. Женщина изящно коснулась его плеча, что-то шепнула ему на ухо, а после немного отдалилась, поправляя тёмные локоны, спадающие с плеч, открывая взору тонкие черты лица: почти чёрные, пронизывающие насквозь глаза, небольшой вздёрнутый носик и губы кораллового цвета. Ростом она была чуть выше среднего. При первой встрече трудно определить её характер, однако сквозь её сдержанность и холодность чуть видны искренность и доброе отношение к миру.       Молчание затянулость, и женщина взяла на себя инициативу первого знакомства.       — Добрый день! Позволь представиться, — женщина протянула мне руку для приветствия, однако протягивать свою в ответ я не стал. Не стоит сразу входить в контакт с незнакомцами, есть версия, что я тут же к ним привяжусь, что в данном случае мне не нужно, ведь я собирался сбежать. Вздохнув, она продолжила более настойчиво. — Эмилия Хилл, ты можешь называть меня Эмилия или Эмили, но лучше просто «мама».       — Энтони Хилл. — неожиданно прогремел голос мужчины, тело будто тысячей молний прошибло. — Тони. «Папа».       — Не обращай на него внимания! Мой муж не часто разбрасывается длинными фразами, только в особых случаях. В остальном же одно или два слова — это его максимум. Теперь, когда ты знаешь, кто мы, может представишься сам?       — Зачем? Если вы усыновили меня, разве не значит ли это, что вам всё обо мне известно?       — Эндрю, детка, ты проявляешь дурной тон. Я, конечно, понимаю в интернате нет условий для развития каждой отдельной личности, нет уроков по этикету и прочим важным вещам, что обязательно пригодятся тебе в будущем. И я прощаю тебя на этот раз, а в следующий — ты постараешься исправиться, да?       — Моё имя Андрей, попрошу не обращаться ко мне как к Эндрю! И Бегемот это вполне нестандартное, ни на что не похожее имя! И раз этот котёнок мой, а я вправе называть его моим, раз именно в мой день рождения он оказался именно на моей, а не чьей-нибудь ещё кровати, то он будет носить имя, выбранное мной. К тому же, позволю себе заметить, ему нравится его новое обращение!       — Я думала, мы уже забыли об этой истории с подборкой имени для котёнка, нет? — возмутилась Эмилия.       — А я думаю, что Оганян Юрьевич не преувеличивал насчёт его аналитического склада ума. Неплохо, очень неплохо! — высказался Энтони, уже грезя о том, как он представит всем Андрея в качестве наследника компании.       — Ох, дорогой, посмотри на время! Если не поторопимся, можем не успеть подготовить Эндрю к приветственной вечеринке!       — Точно! Пора бы собираться.       — А когда вечеринка? Через пару часов?       — Что, прости? — вежливо улыбнулась Эмилия и переглянулась с мужем. — Да разве за пару часов можно превратить человека из гадкого утёнка в прекрасного лебедя? Праздник в твою честь через три дня. Это мало, но откладывать нельзя. — Эмилия снова посмотрела на часы. Взволнованная, она достала новенький костюм и велела мне переодеться. Пару раз я запутался в нём, то эти неудобные рукава у рубашки мешались, то галстук не завязывался. После обновок меня действительно можно было назвать их сыном. Это и расстраивало.       Я быстро загружал вещи в потёртый чемодан, и когда ничего уже не осталось, Энтони элегантно понёс мои пожитки, а также и Бегемота в машину. Я же шёл рядом с Эмили, стараясь никоим образом не касаться её, мысленно прощаясь с комнатой, кроватью и братом, которого, как я был уверен, больше не встречу. На прощанье я пожал своим «сожителям» руки и уселся на заднем сиденье машины. Чувства враз куда-то испарились: не было ни щемящей грусти, ни щепетильной радости — ничего, о чём бы в дальнейшем я, возможно, мог бы пожалеть. Бегемот замурчал под боком. Заревел мотор, колёса оторвались от земли и, медленно прокручиваясь, двинулись по каменной дорожке в новую жизнь.       Дорога утомляла. Часы шли медленно, и я заскучал. Появилась какая-то тоска, в голове зазвучали голоса, умоляющие вернуться, а перед глазами почему-то мелькал образ богатенького мальчика, только очень размытый, ускользающий. Чтобы не свихнуться раньше времени, я попробовал подключить своё, возможно, не самое яркое воображение, представляя картинки из детских сказок. Пытался вообразить дорогу из жёлтого кирпича, которая в конечном счёте привела бы меня в изумрудный город или другой какой-нибудь чудной город обширной страны чудес. Думал о хвойном лесе, будто бы в его недрах стоит скрытая от посторонних глаз избушка на курьих ножках, а из окна её выглядывает ведьма-старушка, ожидая своего верного чёрного спутника-кота, который вот-вот должен вернуться с её пенсией. А в это время леший скромно любуется старушкой из-за ствола массивного дерева. В озере резвятся русалки, исполняя хороводы вокруг упитанного водяного. Однако выглядит это всё очень забавно! Вот только в реальности мы проезжаем обыкновенный парк, уголок дикой природы с искусственно созданным прудом, по поверхности которого плавно скользят лебеди, как морские суда в гавани. Машина въехала в туннель, и в голове сразу же возникли образы маленьких человечков, добывающих драгоценную руду в каменных пещерах. Кажется, такую сказку я читал вместе с Надей, и она называлась «Белоснежка и семь гномов», её любимая история о любви и коварстве.       Дорога, наконец, заканчивалась. За часы проведённые в пути я почувствовал острую боль в пояснице, поэтому был страшно рад покинуть автомобиль и очутиться в саду, наслаждаться приятными ароматами, исходившими от фруктовых деревьев. Услышав своё имя, снова искаверканное, я последовал за молодой парой внутрь особняка, внушающего своими размерами как с наружи, так и внутри. Гигантские комнаты, высокие потолки, что без самой длинной стремянки до них не добраться, до блеска начищенные полы, я даже смог разглядеть в них своё отражение, и длинные роскошные лестницы, делившие пространство на левое и правое крыло. Восторг заставил сердце биться чаще обычного, даже крутившийся в голове план побега отошёл на второе место, а то и на десятое.       Во всём великолепии этого здания я не сразу заметил встречающую нас прислугу. Во главе стоял довольно высокий, но узкий в плечах мужчина. Его фигура худощавая, а лицо немного вытянутое, обрамлённое чуть поседевшей бородкой, с длинным крючковатым носом и узкими глазами. В его светлых жидких волосах была заметна редкая седина, добавляющая в образ стати и благородства. Мужчина поприветствовал нас, отвесив неглубокий поклон и в тот же момент подзатыльник стоящему рядом с ним подростку. Я заметил, что он был необычайно красив для простого прислужника. Волосы его, спадающие до плеч, по цвету напоминали мёд. Карие выразительные глаза в глубине таили лёгкую насмешку. Лицо, открытое и честное, это сразу навело на мысль, что в будущем мы либо подружимся, либо станем друг другу злейшими врагами, и я надеялся на первое.       — Добро пожаловать домой!       — Как же дома хорошо! — радовалась Эмилия возвращению. — Надеюсь, тебе здесь тоже понравится, Эндрю.       — Я Андрей!!! — прикинул я, но женщина, кажется даже не обратила внимания.       — Давай я познакомлю тебя с людьми, которые возьмут на себя часть заботы о тебе. Это Ричард, — она указала рукой на хмурого мужчину. — Он самый опытный и ценный работник в особняке. Люди говорят, нет незаменимых! Но Ричард доказал свою незаменимость. Даже не знаю, чтобы мы без него делали! Кстати, он помнит меня ещё совсем девочкой, примерно в твоём возрасте. А это, — Отмахнулась Эмилия. — Иван — подмастерье Ричарда и твой личный лакей. Порой неуклюж, но заядлый трудоголик. И… Я что-то не вижу Анну. Где же она?       Сверху раздались бацающие звуки, а после тихое цоканье, и, наконец, на лестнице появилась виновница шума. Девушка в припрыжку спускалась по ступенькам, её вьющиеся волосы цвета спелой пшеницы вздымались вверх, а глаза сияли как два крупных изумруда. При взгляде на неё невольно начинаешь думать, что перед тобой скорее создание другого мира — сильфида или ундина, нежели земная девушка: так она легка, нежна и прозрачна в выступающих лучах вечернего солнца.       — Я здесь! — девушка опустилась прямо перед нашими носами. Она тяжело дышала, но улыбка всё равно расплывалась по её светлому личику. Анна оказалась довольно высокой для хрупкой девушки, какой я её уже успел представить. Даже Эмилия по сравнению с ней была всего лишь девочкой-подростком.       — Опять опоздала! Сколько можно? Каждый раз я задаю этот вопрос, и ты каждый раз умудряешься не прийти вовремя! — Эмилия вздохнула, а после указала на меня. — Это Эндрю. О нём теперь ты должна заботится, во всём поддерживать и не забывать контролировать. Хотя контролем бы тебе и над собой не мешало заняться! Надеюсь, втроём вы справитесь с вашей новой обязанностью, всё же вы лучшие из лучших.       Эмилия раздала прислуге указания, а после повела меня в новую спальню. Комната оказалась этажём выше и находилась почти в самом конце левого крыла. Она отворила двери, приглашая меня пройти за ней. Я не двигался с места, и Иван с удовольствием подтолкнул меня, из-за чего я чуть не распластался по полу, а лакей чуть не растерял мой багаж. Бегемот спрыгнул с рук всё это время молчавшего Тони и по-хозяйски прошёлся по комнате, вскоре заняв место на шикарной кровати. Неужели моей? Я последовал его примеру и присел на край, отчего мой кот зашипел. Ну и кто тут хозяин?       Появилась идея исследовать каждый сантиметр спальни. Комната оказалась очень большой, я убедился в этом дважды, не смотря на это она оставалась довольно уютной. Мебели немного — зато только самое необходимое. Кровать, с которой меня прогнал Бегемот, расположена прямо у стены, два современных книжных шкафа стоят по краям у противоположной стены, а по центру той же стены гигантская плазма и PSP, письменный стол — у окна. Окно выходит на юго-восточную сторону, поэтому в комнате светло. Над столом висит полка с моими старыми фотографиями, я уже и не удивляюсь откуда они здесь, и фигурками из серии MARVEL, которые я всегда хотел иметь. По центру круглый ворсяной ковёр, приятного морского оттенка.       — И как? — поинтересовался Энтони, прислонившись к дверному косяку.       — Мне очень нравится комната. Я бы сказал, что счастлив, очень счастлив! А Бегемот счастлив даже больше, чем я.       — Раз ты всем доволен, через час спускайся в столовую к праздничному ужину. Анна проводит тебя, а пока наслаждайся.       Эмилия и Энтони покинули комнату, и я остался наедине с Иваном и Бегемотом. Лакей скинул мой чемоданчик на пол и бесцеремонно прошагал к окну, всматриваясь.       — Ну и как тебе новые родичи?       — Не знаю, вроде неплохие люди, но я же познакомился с ними только сегодня. Правда, не знаю.       — Советую не расслабляться! Они, — Иван качнул головой на дверь, пристроившись на моём столе. — Эти люди очень занятые. Им не до нежных объятий с тобой. И я точно знаю, что из тебя они собираются сделать свою точную копию, чтобы трудился как проклятый. Хах) Но ты сильно не переживай, выучишь тысячу и одно правило, тогда всё точно будет ок! Бывай, дружище!       Я залез на кровать и задумался о словах Ивана. Свою копию? Что это значит? Они собираются подавить во мне одну личность, чтобы создать другую, более доступную для них и менее катастрофичную?       Вскоре за мной пришла Анна, и ничего не оставалось, кроме как идти с ней в столовую. Я собирался о многом поговорить с Эмилией и Энтони, однако рот так и не открылся при виде их. Анна покинула столовую, и мне стало жутко неуютно в обществе новых родичей, как выразился Иван. Я согнулся над столом и стал смотреть вниз. По спине пробежал холодок, чувство отсутствия комфорта усилилось. Ужин прошёл в неуклюжем молчании, и лишь постукивание посуды и биение сердец эхом проносились по всей комнате. От звуков кружилась голова, так что я спешно осушил тарелку и вернулся в спальню. Бегемот всё ещё сладко спал. Не желая будить маленький комочек, я устроился на кресле подле письменного стола, уложив голову на его твёрдую поверхность и смотря на начинающийся шторм за окном, стал засыпать.

***

      Три дня прошли как в перемотке. Новые «родители» постоянно отсутствовали из-за накладки на работе, поэтому свободное время я проводил, либо разучивая правила, выданные ещё в утро после моего переезда, либо всячески развлекался в компании Анны или Ивана, и, конечно, Бегемот вносил в мою жизнь море приятных эмоций. Жизнь по-немногу складывалась. Вот только приблизившийся так незаметно праздник в честь меня очень нервировал.

***

      На Английской набережной яркими бесчисленными огнями светился дом, радуясь и торжествуя. У освещённого въезда столпились машины, из которых твёрдо выходили мужчины в мундирах; дамы в бархатистых разноцветных платьях мерцали как огни, поднимаясь по лестнице, постукивая каблуками по мраморным ступеням и гогоча между собой. Гости проходили внутрь дома; зеркала отражали их яркие образы и провожали в гостиную залу.       Громкая музыка разрывала привычную тишину; яркий свет рассекал тьму своим неустрашимым экскалибуром; смех звучал по всем комнатам, эхом проносясь мимо и заставляя злиться. Анна провела меня в зал, а сама ушла выполнять указания, недавно выданные хозяйкой дома. Я немного покрутился в поисках укромного уголка и, наткнувшись на место на диване за колонной, решил осесть там, дождаться лучшего момента и сбежать из душного зала. Но как же! Везунчик тот, кому везёт во всём! Кто-то остановил меня за плечо и за руку утащил в самый центр зала. Музыка перестала играть, и внимание было обращено ко мне, отчего я сильно смутился, пытаясь вырваться из крепкой мужской руки, но вместо этого за другую я был схвачен тонкой женской.       — Добрый вечер, спасибо всем, кто смог присоедитиниться к нам в этот радостный миг! Позвольте представить нашего дорогого сына Эндрю, наследника и будущего президента компании, виновника торжества. — раздались громкие аплодисменты, каждый хотел подойти поближе, чтобы получше рассмотреть меня. Чужие руки трогали меня, чужие губы каверкали моё имя, я был зол и напуган одновременно. Мне протягивали разноцветные коробочки, а я передавал их Анне и Ивану, чтобы те переносили их в мою спальню. Загонял же я их в этот вечер.       Вскоре музыка вновь разлилась по комнате, и люди дались в пляс. И было б хорошо, если для меня бы всё закончилось. Но стоило так подумать, как в проёме появилась новая фигура. Высокого роста, стройна, с чёрными стелющимися волосами и яркими зелёными глазами. Она была красива тонкой, одухотворённой красотой. При ходьбе её безупречно сложенное тело обольстительно покачивалось в стороны. За ней скромно вышагивал мальчик, я бы сказал мой ровесник.       — Эмилия, дорогая сестра! Как я счастлива видеть тебя, не представляешь! Сколько лет, сколько зим! — новая особа бесцеремонно обняла Эмилию, та же ни мускулом не повела.       — Николь. Так ты здесь? И как давно? От тебя ни звонка, ни письма, я на нервах, а ты была всё время у меня под носом! Как же я мечтаю придушить тебя!       — Эми, успокойся. Ты же в курсе, что у меня пока ещё не закончились разборки с бывшим мужем. Кто ж знал, что его обратно в Россию потянет! — Николь по-детски надула губки и, будто что-то вспомнив, вскрикнула. — А где же мой маленький племянничек? Я так хотела его за щёчки потрепать.       Я, сомневаясь, сделал пару шагов по направлению к двери, как вдруг опять раздался женский вскрик.       — А ну стоять! — женщина нависла надо мной, от чего я почувствовал себя ущербным, микроскопическим, да и вообще лужей. Николь снова надулась. — Да тут и щёчек нет! Вот засада! Хаха… У меня есть кое-что для тебя, прямиком из Джакарты. — Предо мной точно с неба упал почти во весь мой рост фарфоровый слон, танцующий на шаре, Анна и Иван неуклюже потащили громадину в мою спальню к остальным подаркам. Николь сжала меня в объятиях, и я чуть не задохнулся от ароматных духов и крепких объятий тёти. — Кстати, это мой сын Артём. Надеюсь, вы подружитесь! С ним сложно найти общий язык, но может у тебя получится.       — Артём, — протягивает мне руку мальчик.       — Андрей, — пожимаю в ответ. — Чем займёмся?

***

      — Нет, ты представляешь?! Меня, ребёнка, заставляют вникать во всё это дерьмо, чтобы я стал новым президентом компании! Их почти никогда не бывает дома, и я чувствую себя одиноким.       — А я тебе завидую! Мои родители в разводе, папа живёт в России, там его родина, а мама… мама любит приключения. Порой мне кажется, что мы с ней живём как кочевники. Мы, конечно, посетили много интересных столиц, но эти путешествия очень утомляют, вот только она не понимает. Ты не подумай, она обо мне заботится! Как о маленьком ребёночке, вот только я уже взрослый, мне десять. Я бы очень хотел обосноваться на одном месте. Может быть, даже с отцом. Но она и слышать не желает. Иногда настолько надоедает её желание посетить все до одной страны, что хочется сбежать. Сталкиваются понятия: я и целый мир.Часто мне кажется, что улицы давят на меня, прямо как она. Воздух становится невыносимым, и я задыхаюсь.       — Как же я тебя понимаю. Чужие голоса, разговоры, крики и смех, новости по телевизору, сердце неумолимо бьющееся во мне, вкус сахара, мысли бегающие по мозгу — всё это стало как будто настолько невыносимым, что я хочу схлопнуться и исчезнуть. Мне всё надоело, словно я проживаю свою жизнь заново. Это как в игре: не сохранился — погиб. И как это объяснить?       — Наверное, это апатия. С отцом подобное происходило, и тогда он уехал.       — Значит, иногда я чувствую глухую апатию. В такие моменты я представляю себя в виде плоского серого камня, лежащего возле дороги, по которому ходят люди. Я не вижу их лиц. Я слышу их, они что-то беззаботно щебечут, но я даже не понимаю, о чем они говорят. Обычные буквы, которые складываются в серые слова, не доходят до меня, растворяются. Затем люди откидывают меня в грязную лужу ради развлечения. Я улыбаюсь муторной улыбкой. Я смотрю в одну точку, от которой не могу отвести взгляд; я бесконечно улыбаюсь, но это больше похоже на какую-то отвратительную гримасу. Это не улыбка сумасшедшего, больного, веселого, грустного человека. Это просто гримаса. И её никто не видит, лишь я.       — О чём ты думаешь в такие моменты?       — Ничего. Ни о чем. Н-и-ч-е-г-о. Моя голова пуста, и пресловутых опилок там даже нет. Я не могу сосредоточиться на чем-то; на словах, на дороге, на себе, на том, что мне чуждо. Пусто. А потом я моргаю, раз, другой, словно просыпаюсь. А после снова засыпаю, до следующего дня. Мне немного лучше. Думаешь мне стоит сменить страну, чтобы это больше не чувствовать?       — Твой вывод абсурден! — перебила меня вошедшая Анна. — Ты только появился, думаешь, я позволю тебе так спешно перекраивать жизнь из-за такого пустяка?       — Нет. Но ты не понимаешь, Анна! Мне просто страшно, что я могу застрять в этой апатии навсегда, что я буду этим камнем, который кто-нибудь выкинет подальше от этой дороги, что я перестану чувствовать что-то вообще. Чувства, какие они не были, плохие или хорошие, делают тебя живым. И я вновь буду живым, покинув наш остров.       — Ты прав в одном, мне вас не понять. Мисс Николь собирается уезжать, вам с Артёмом стоит попрощаться и спустился вниз.

***

      — Где вы были, юноши? — сердилась Эмилия, подплывая поближе к нам. — Время позднее, пора бы уже расходится. Завтра будет тяжёлый день для всех.       — Мы были в моей спальне, играли с Бегемотом. Нельзя?       — Конечно, можно, однако сейчас нам надо проводить гостей.       — И как долго мы не увидимся с Артёмом?       — Я знала, знала, знала!!! — внезапно воскликнула Николь, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой голос. Она присела рядом со мной, издавая еле уловимые звуки. По какой причине это было, я понял не до конца. — Так, вы подружились, да? Как у тебя это получилось? О чём вы говорили? Хочу знать всё!       — Извините, но эти дела касаются только нас с ним, а не Вас, тётя. — старался сказать я как можно ласковее.       — Не будь букой, Эндрю!       Я был раздражён: уже какой раз за день имя, данное мне биологическими родителями, было искаверкано. А ведь это всё, что осталось мне от семьи. Мама, папа, брат. Я был с ними так мало, мне почти ничего не известно о них, но я люблю этих людей, правда люблю. Это такая необъяснимо-притягательная любовь, которую не знаешь, но чувствуешь. И я чувствовал. Я насупился, скорчил злую мордашку и под конец просто взорвался.       — Андрей! Не Эндрю! Сколько можно?!       Эмилия и Николь остолбенели, их лица исказили некую непонятливость и, может быть, разочарование, разбавленное досадой и каплей злости. Женщины держались прямо и смотрели свысока, из-за чего я почувствовал, как провинился. Конечно, сомнений не было, что виновны они, ведь имя — священная реликвия для меня, как, к примеру, особняк для них. Я поглядывал на стоящего в стороне Артёма, он медленно кивнул мне, и я посчитал нужным извиниться. Однако в следующую минуту Николь трепала меня по голове и даже хвалила. Но за что?       — Эмили, а мальчик твой с характером. Мне даже очень нравится эта его черта, думаю, когда мы с Тёмой через месяц вернёмся, твой сынишка станет наставником по духу для моего. Конечно, он слегка резковат, но вскоре же всё изменится, не так ли?       — Конечно, Николь. В следующий раз он тысячу раз подумает, прежде чем высказывать что-либо! Эндрю, скажи пока Артёму и тёте, а после немедленно поднимайся в комнату.       — Я… Я… Пока, Артём. Надеюсь, когда вы вернётесь, мы сможем побольше провести время вместе.       — Пока… — Артём был несколько дизориентирован. Николь, заметив это, решила как-нибудь изменить ход этой истории и вмешаться в наше скудное прощание.       — Мальчики, не надо так расстраиваться! Через месяц, думаю, мы снова осядем в этом городе на долгий период. Вы ещё успеете друг другу надоесть! Всём пока-пока, увидимся в следующем месяце!

***

      Праздник был завершён, и жизнь моя больше не была прежней. Я стал более усердным, учился круглыми сутками, познавая тонкости этикета и делового общения. Рос, абсолютно ни в чём не нуждаясь. Теперь я был уже не простым ребёнком, а наследником корпорации. Быть таковым особого желания не было, да и слонности к управлению тоже, однако годы тренировок и особые поближе для меня в виде предметов роскоши сделали своё дело. Благодаря моей спланированности и острому уму я имел всё, к чему душа лежала, однако даже весь дорогостоящий обиход не мог восполнить дыру, оставшуюся от наболевшего прошлого.       Попыток сбежать не было: может, времени на это не хватало, может, не мог уйти от круглосуточного надзора, а может, роскошь вскружила мне голову, и я забыл о своей стратегии. Было слишком хорошо, чтобы уходить. Лучшие друзья, клёвая комната, супер особняк, личная прислуга, любимейший кот на свете, — причин не было.       Однако в скором времени в доме стали происходить колоссальные изменения. Мне пришлось потесниться, ибо появились у меня две сестры-близняшки. Одна — копия другой! Ну почти…       Их рождение пришлось на восемнадцатое число сентября месяца. Самоё забавно, и я родился в этот злосчастный день! И можно сказать, их я получил как подарок в свой день рождения. Две крошечные, хрупкие, фарфоровые куколки. Я боялся в первое время дышать рядом с ними, всегда казалось, что от любого лёгкого ветерка они сломаются, треснут и раскрошатся. Первые месяцы я даже не мог осознать, что это живые люди. Через пару месяцев, когда младенцы стали ползать и произносить какие-то звуки, у меня только появилось любопытство и какое-то тёплое чувство внутри, но я ещё долгое время боялся брать их на руки или же просто касаться их. Было страшно! Позже я убедился, что эти существа достаточно прочные для своего ещё несформировавшегося организма. Очень долго все мы спорили из-за подборки имён, однако сошлись на вариантах София и Катрина.       София (Софа) с самого детства отличалась своим спокойствием и тактичностью. Была она совсем тоненькая, как тростиночка, эдакая миниатюрная блондинка с мягким, оттенённым длинными ресницами взглядом, завивающимися локонами, спадающими с её хрупких плеч, цвета спелого персика. По плавности движений, мягкости и гибкости тела Софа была похожа на прелестную, грациозную кошечку. Девочка постоянно улыбалась и никогда ни на что не жаловалась: ни на боль, ни на обиды, ни на что другое. Однажды она призналась, что пытается быть похожей на меня, это было забавно, очень. Софа любила уединение, любила расположиться где-нибудь под тенистыми деревьями и мечтать о разных странах, приключениях, о многом, о чём думают все девочки в её возрасте. Немного рассеянная, но прекрасная, шикарная, юная леди.       Катрина — её полная противоположность. Игривый задорный характер, неугомонное влечение к чему-либо и вечное любопытство отрывали её от второй половины. Черноглазая брюнетка, с большим ртом, прекрасная и полная жизни, тонкая и миниатюрная, казалось, что нет второй такой на свете хулиганистой особы. Катрина никогда не пыталась прятаться от людей, а только рвалась к новым знакомствам, не сидела на месте ровно, и, в отличие от сестры, она не скрывала ото всех свои мечты. Катрина вечно искала какие-то двери, которые, по её словам, обязательно должны были привести её в сказку, лазала по кустам и крышам в поисках их и возвращалась под вечер с полным ведром всякой всячины: ракушками улиток, камнями, землёй, песком, червяками, листьями, иногда с монетками, но в основном с мусором, который Анне приходилось тайно выбрасывать, — в порванном в клочья платье, которое после было предусмотрительно заменено джинсовым комбинезоном, более удобным и прочным в использовании, и в башмачках с оторванными по обычию подошвами.       Не смотря на то, что сестёр я любил, больше предпочитал держаться поодаль от них, ведь рядом с ними чувствовал себя не в своей тарелке. Я был чужим в этом доме и замечал это с каждым годом всё больше и больше, чувствовал себя брошенным, одиноким, ненужным. Я продолжал заниматься экономикой, так я мог избегать их детской несерьёзности, которая подчас отвлекала меня и заставляла грустить и сокрушаться. Я отдалился от Эмили, Энтони и от девочек. Я больше не хотел быть рядом с ними, ведь это так сильно напоминало мне о родном брате и о том, что его нет, а мне от этого ужасно тяжело. Возможно, я не хотел, чтобы они были привязаны ко мне, не хотел, чтобы и они когда-нибудь почувствовали горечь утраты.       Я чужой! И просто должен был уйти…