our hearts beat so fast

      Проходит ещё два дня; интенсивные, в бесконечных повторах заученного текста, в задорном смехе на пару и в красках оранжево-зелёных, жарких, какими кажутся строки реплик и бездушные описания сцен. Ноа нравится этот период, потому что вспоминается, как репетировал с ребятами сцены из второго сезона сериала. И хочется, правда хочется приступить к съёмкам третьего, вновь увидеть всю съемочную группу и весь актёрский состав Очень Странных Дел, которые стали будто второй семьёй, но пока, Ноа знает, не получится. Съёмки фильма отнимают время, и Шнапп понимает это, как и понимает, что Краули отпустит их с Финном, как только отснимут все сцены с их участием, а пока, учитывая, что съемочный процесс только начинается, он старается не думать об этом. Тем более, Финн рядом, и какая-то часть той атмосферы, что творилась на съемках сериала, по-прежнему остается.       Сейчас Ноа один в своём номере, с блокнотом на коленях, куда делает пометки из сценария – полей стало не хватать и решение пришло само, что следует завести блокнот. Много туда Ноа не записывает, лишь совсем необходимое, как начальная сцена с матерью в Центральном парке, или та, где старик вручает Тео картину Щегла. Сцены с Борисом он пропускает, перепробовав начальные с Финном на вкус почти досконально. Глубже в сценарий они не зарывались, дошли до сцены с днём благодарения и притормозили. Там уже персонажи напивались до потери сознания, и продолжать читать пока просто не хотелось.       Глубоко вздыхая, Ноа переворачивает страницу и постукивает карандашом по блокноту. Без сомнений сейчас, без Финна рядом, он чувствует эту тоску. Словно скулит все внутри, и время тянется нугой. Даже читать особо не хочется. И дело, наверное, даже не в том, что сблизились с Вулфардом настолько, что теперь и не хочется быть одному, а, как считает Ноа, скорее в том, что пропитались героями настолько, что чувствуют их потребность друг в друге на себе. Это, казалось бы, особо не беспокоит Ноа, но в такие моменты, когда совсем один, непроизвольно чувствуется этот гнет на душе. Словно не его собственный, а чужой, но не до конца, никогда не до конца, потому что – с чего бы Тео тосковать по тому, как отросшие тёмные кудри падают на глаза, ведь у Бориса волосы прямые. Или, например, по тому, как он кривится, стоит в сэндвиче попасться огурцу, тогда как его герой их любит. Это не было чем-то странным, Ноа не чувствовал от этого отчуждения и даже своего рода привык к этим ощущениям, но боялся начинать их понимать.       Подавляя зевок и возвращаясь к телефону, чтобы немного отвлечься от работы, Шнапп слегка удивляется, не обнаруживая от Милли привычной партии цитат. Она редко опаздывает с рассылкой сообщений, и Ноа даже слегка обидно от того, что так и не получил мотивирующую фразочку – может она пришлась бы ему сейчас к месту. Вместо привычного сообщения от Милли он видит совсем непривычное от Калеба: “Хэй, Шниппер, почему девчонки говорят, что вы их игнорируете?”       Ноа перечитывает сообщение, по меньшей мере, дважды, прежде чем понимает, о чем оно. Милли он проигнорировал лишь однажды, и это было непроизвольно, лишь по забывчивости; подумал, что ответит позже и просто не вспомнил об этом, когда настало это позже. И сейчас он думает о том, что, возможно, так сделал не он один – возможно Финн тоже не ответил на какое-то сообщение Браун, он не знает, но иного оправдания для упрёка Калеба он не находит.       “А почему они посылают тебя с этим разбираться? Ладно, возможно, я просто забыл написать ей”.       Ответа быстрого Шнапп не ждёт, перелистывает на другое сообщение, успевшее прийти минутой позже после смс Калеба, и застывает. Финн. Ноа не знает, что тому пришло в голову, чтобы написать подобное – это больше походит на какую-то игру, но интерес его захватывает и прежде чем что-либо написать в ответ, он перечитывает сообщение несколько раз.       “О чем бы тебя ни спрашивала Сэди, не отвечай!”       И Ноа даже не знает, на что именно не отвечать, потому что Синк ему сегодня не писала. Кажется, она не писала ему и вчера тоже. Он глядит на мобильный в своих руках, хмурится и понятия не имеет, что у ребят происходит. С очередным входящим сообщением Шнапп отпихивает гаджет от себя так, словно тот раскаленный на солнце камушек, и поднимается на ноги, надеясь, что этим действием ему удастся выпутать себя из этой странной истории. Последнее смс принадлежит Милли и, хотя Ноа примерно знает, что именно там, но открыть его все равно не успевает – лёгкий стук в дверь нарушает все планы, и парнишка плетется через весь номер, надеясь, когда разберется с посетителем, вся история с сообщениями прекратится.       – Финн? Надеюсь, что ты здесь за тем, чтобы быстро все объяснить, потому что у меня не особо…       На пороге и впрямь стоит Вулфард; слегка взъерошенный, если это можно сказать про его вечный беспорядок на голове, с алыми пятнами на щеках и искусанной нижней губой. Он не выглядит злым, хотя впечатление такое, что скажи что-то неверное, и он сорвется. И Ноа бы правда промолчал, но вся ситуация его настолько удивляет, разносит любопытство по всем клеткам, что сдержаться получается с трудом.       – Пустяки, – вроде бы переводя дыхание, произносит Финн, зарываясь взглядом в свой телефон и проглядывая его на входящие смс, – просто Сэди бомбардирует меня сообщениями о том, что ей дико интересно, как проходят наши съёмки.       Ноа хмурится на сказанное, наблюдая за тем, как Вулфард проходит вглубь номера и рукой убирает с глаз чёлку. Что плохого в том, что Сэди интересен процесс? Или в том, что ей любопытно то, как они работают вместе, без них? Ноа не видит причин для особой паники или подобного отношения, пока Финн не указывает на них. На сцены в сценарии, до которых не дошли, но о которых знают, и при мысли о которых, совсем немного, но смущаются.       – Конечно, она шутит, - вскидывает руки Вулфард, опускаясь на застеленную кровать и едва ли не рыча сквозь зубы, когда ему приходит очередное сообщение от подруги, – но, черт, как мне кажется, это уже чересчур.       Ноа хочет спросить, что именно чересчур, но, когда Финн поднимает к его глазам свой мобильный, показывая диалог с Сэди и это ее сообщение, пришедшее меньше минуты назад, состоящее из пары целующихся смайликов и нескольких знаков вопроса, надобности в этом больше нет. И Шнапп хочет рассмеяться, потому что это и впрямь забавно, но помимо самого смеха, он чувствует как краснеет. Серьёзно так краснеет, чувствует, как румянец ползёт даже по шее, потому что друзья знают. Они знают и будут прикалываться почти до тех самых пор, пока не найдут новый повод, а Ноа сомневается, что это случится скоро, потому что причина смеяться – самый сок, разве может быть лучше?       Он смотрит на Финна уже лишь с лёгкой тенью улыбки и пожимает плечами; что можно еще сделать?       – Мне писала не Сэди, а Калеб. И ни о чем… таком. Просто спрашивал, почему мы не отвечаем девочкам.       – Ты тоже? – Финн вскидывает брови и смотрит пристально, словно надеясь взглядом обо всем догадаться самостоятельно.       Сам же Ноа с ответом не торопится, облокачивается на журнальный столик и глядит себе под ноги, решая, что стоит сказать, а чего не следует. Он говорит про вопрос Милли и о том, как забыл ей ответить, рассказывает о том, что, возможно, спроси она прямым текстом, стушевался бы и не ответил вовсе, потому что это своего рода личное, пусть и не настолько, чтобы при мысли об этом трепетало сердце. Но у Ноа трепещет и бьется сильнее, едва не выпрыгивает. Об этом он, конечно, благоразумно умалчивает, как и не говорит о том, что ему вроде как нравится; это чувство, эта ситуация, эти подколы.       – Ладно, но ведь игнорировать дальше их нельзя, – неуверенно начинает Ноа и тут же понимает, что следовало бы промолчать.       – Всмысле? Может фотку им ещё отправить? – Финн взмахивает руками и успокаивается почти так же внезапно, как и вспыхивает. – Ладно, забудь.       – Ну, фото у них в любом случае будет, знаешь ли, – Ноа улыбается, – после выхода фильма в прокат.       Шнапп не чувствует напряжения от взгляда Финна, но чувствует напряжение от другого – от мысли, что, скорее всего, перестанут общаться с ним после выпуска киноленты. Перестанут общаться так же, как перестали это делать они с Милли, и от этого становится не по себе, потому что не хочется. Не хочется, чтобы фанаты видели в каждом их повороте головы подтексты, которых нет. Не хочется, чтобы задавали вопросы, вызывающие дискомфорт, заставляющие чувствовать себя неловко, смущенно. Не хочется, чтобы это разрушило и их дружбу.       Погрязнув в этих мыслях, Ноа едва ли замечает, что погрустнел, но это видит Финн и одним ударом подушки, метко брошенной в Шнаппа, вырывает того из раздумий.       – Тебя это начало беспокоить? Сэди? – он спрашивает, вскинув удивленно брови. – Или есть другие проблемы?       Ноа думает, что проблем как таковых у него нет – разве можно считать за проблему их потенциальный поцелуй на камеру, который будет длиться от силы секунды три? Или их потенциальный развал дружбы, который можно ожидать после выхода фильма и бесконечного фанатского безумия, которое волной нахлынет? Или, если уж на то пошло, этот безумный скач в груди можно считать за проблему? Ноа не думает, что у него есть какие-либо проблемы, только мысли, не более, но и их хватает, чтобы запутать юношу.       – Если за проблему можно взять то, что ты профилонил сегодня нашу с тобой читку, то да, у меня есть проблема.       Он бросает подушку обратно, но бросок такой лёгкий, что Вулфарду не составляет труда поймать снаряд в полёте и положить туда, откуда ранее его взял. Он бубнит о том, что вовсе не расслаблялся, даже, чуть ссутулив плечи, начинает говорить с акцентом, вливаясь в роль так плавно, словно и не выходил из нее. Ноа этому улыбается и присаживается рядом, притягивая к себе ближе сценарий и находя тот отрывок, о котором говорит Финн – избиение Бориса отцом. И хотя возвращаться к персонажам он пока не хочет, но так проще оправдать безудержно стучащее сердце – тем, что оно может принадлежать не ему, а его герою.       Они засиживаются почти до полуночи, пока, наконец, не засыпают, склонив друг к другу головы и пропуская концовку фильма, который решили посмотреть, отдохнув от мелькающих страниц перед глазами.