Твоя глотка не дает мне покоя 2397

KrisssTina V автор
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Oxxxymiron, SLOVO, Versus Battle (кроссовер)

Пэйринг и персонажи:
Мирон Фёдоров, Слава Карелин, Оксигнойный
Рейтинг:
NC-17
Размер:
Мини, 15 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: PWP Нецензурная лексика ООС

Награды от читателей:
 
Описание:
– Еби меня. Сука, пожалуйста, еби меня так, чтоб я сдох.

ВНИМАНИЕ ЧИТАТЕЛЯМ:
ОКСИ СВЕРХУ.
ВОТ ПРЯМ СВЕРХУ.
ВОТ ПРЯМ ТОП, АКТИВ И ТРАХАРЬ.
Просто не хочется в комментах потом выслушивать "ой фи слава топ". В моем воспаленном извращенном мозгу Мирон всегда сверху.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Просили нц? Напросились.

Я хуй знает, какие жанры здесь ставить, потому что есть всего понемногу, но изначально это задумывалось, как чистое пвп (изначально. а потом что-то как всегда пошло не так), и, короче, ставим пвп и романтику, потому что, блять, да. В этот раз как-то почти без стекла.

Подписывайтесь на наш паблик: https://vk.com/public158570863
И на страничку чисто моего творчества: https://vk.com/krissstinav
24 января 2018, 11:44
– Виски. – С колой? С кровью, думает Слава, но кивает, потому что чистый виски на старые дрожжи? Тогда вряд ли этот вечер вообще отразится в памяти. А лучше с ядом. И веревку вон там оставьте на краешке барной стойки, чтобы на видном месте была на случай чего. Мирон уходит от бара в ту секунду, когда Слава к бару подходит. Ага. Из разряда «на одном гектаре срать не сяду». Окси весь из себя… Окси. Плечи напряжены, взгляд непробиваемый, словно кирпич. Слава заливает в себя вискарь вместе с довольно ебланской мыслью: а ебет он так же агрессивно, как читает? Нет, эта мысль посещает его далеко не впервые. Если бы впервые, то можно было бы попытаться избавиться, а так хуй. То есть – как вообще вырвать из себя кусок того, что вросло в кожу с внутренней стороны? «Хочу его, – думает Слава, падая лицом в столешницу. Непроницаемые черные очки ломаются с хрустом. – Хочу долбоеба, который считает меня лужей собачьей мочи у мусорных баков на заднем дворе». – Бляяяяяяяять, – в голос произносит он. Кто-то приземляется на соседний стул. Кто-то – девица с сиськами, выкатывающимися из декольте. Слава отодвигает от себя осколки разбитых очков. Без них сейчас как ебаться без гондона – чувствует себя неприкрытым и полностью беззащитным. Тупые и смешные сравнения – самое то в крайней стадии отчаяния, Слав, молодец. – Драсьте, – голову склоняет, как ебучий гусар, улыбкой рвет губы, а сам думает – даже если он сейчас сможет передвигаться и дойдет до какой-нибудь хаты, то поставить его член на телку будет ой как проблематично. Телка не лысая – это раз. Телка высокая и у нее сиськи – это два. И третье – телка не выебет его, засадив член так глубоко, что у него подкосятся коленки. Неа. Не вариант. – Алина, – ресницы накрашены так густо, что возникает вопрос – настоящие или нет? Хочется схватить пальцами и потянуть. – Вячеслав. – Я знаю. – Молодец. Грубость вырывается сама собой, но телка, кажется, не замечает. Или ей похуй, даже если Слава назовет ее щас шкурой при всех. Куда он катится? Он не пытается что-то сказать, да и девочка не из последних дур. Мягко вынимает стакан из его пальцев и опрокидывает остатки вискарика в свой размалеванный рот. Слава чувствует рвотный позыв, но притягивает телку к себе, мажет губами по щеке, и рот пачкает вкус штукатурки – гадкий такой, будто детской присыпки похавал. Он отстраняется. Девочка забрасывает ногу на ногу, и ее черные кружевные трусы видит добрая половина бара. Слава скользит взглядом по длинным ногам, по краешку суперкороткого платья и думает – как же так, Слава, как же так? Такая соска, и ничего? Дрыхнет змей мертвым сном богатырским. Девочка тянется к нему, пухлые губы проезжаются по подбородку на шею, и Слава… Его будто ошпаривает. Словно кто-то выливает полный чайник кипятка за шиворот. Блять. Он находит взглядом за секунду – моргания хватает, чтобы обнаружить Мирона в дальнем конце бара. Ебучая чуйка. Окси подпирает спиной стенку и смотрит словно бы с любопытством, но в то же время со жгучей яростью в глазах. Вот он кипяток, блять. Вот он. Слава крупно вздрагивает. Телка, решив, что такая реакция на нее, заглатывает кожу на шее, явно оставляя отметину. А потом поднимает голову и засасывает его. Этот поцелуй, он как замороженный персик. Вроде и фрукт, а вкуса никакого. Слава слабо шевелит языком навстречу, но не может почувствовать ни-ху-я, потому что его сейчас раздевают, раскладывают и трахают взглядом так, как он сам никого никогда не трахал. – Сорри, – дрожь прокатывает по всему телу. Крупная такая дрожь, как будто муравейник высыпали на кожу. Славка сбегает в туалет. Бар недешевый и туалет тут нормальный, надо сказать. Даже мыло есть, которое Гнойный с излишком выдавливает на свои руки, оттирая запах. Запах телки. Когда Мирон входит, Слава мысленно умоляет его запереть дверь. Но этого не происходит, потому что Окси – последний, кто поведется на его беззвучную мольбу. Окси вообще последний… Ой, блять, как же тяжко-то а. Они не разговаривают. Ничего не происходит. Мирон даже поссать не отходит. Они просто стоят у раковин напротив друг друга и… Дышат. Один вдох за другим дается Славе с большим трудом, потому что складывается ощущение, что он дышит по команде. Мирон приоткрывает рот, вдыхает пахнущий освежителем воздух, и Гнойный в точности повторяет за ним, боясь отстать хоть на долю секунды. Мирон облизывает губы – Слава облизывает губы тоже. «Ты забавный косплей на меня», – слышит он в своей голове. И похуй. Косплей, тень, отражение, клон. По-хуй. Пусть хоть как называет, только бы притронулся, только бы провел по горящей коже пальцами… Взгляд сползает с губ Славки на его шею. Карелина прошибает, словно электричеством. Это было минуту назад, а будто вчера – губы девушки на его шее, втянутая в рот тонкая кожа. Мирон делает шаг. Слава задерживает дыхание, бросает взгляд на дверь, мысленно угорая с себя. Что ты сделаешь, Слава? Что ты сделаешь, если кто-то войдет, если ты даже дышать не можешь? Но через силу, потому что иначе никак – загребает ртом воздух и крепко зажмуривается, когда губы Мирона накрывают пульсирующий засос на его шее. Впечатывает. Будто слизывает его, собирает. Будто клеймит – моя кожа, мое тело. Не трогать. И Слава согласен с ним. Слава трясется, как мразь, подается вперед, хочет больше кожи, больше прикосновений, но губы Окси – единственное, что его касается. – Не шевелись, – Гнойный вздрагивает, несмотря на просьбу, машинально поднимает вверх руку, желая потрогать… – Нет. Не шевелись. Мирон втягивает кожу в свой рот. Его губы крупнее, а язык холодный, и Славе кажется, что засос теперь превратится в огромный кровоподтек. Мирон оставляет его, как метку, а Слава надеется, как обещание. Уходит так же по-сучьи красиво и зло. Славка сплевывает в белоснежную раковину, пару раз ударяет себя по щекам, но припизднутая улыбка никак не спадает. – Вот гнида, – говорит он. Непонятно только – себе или Окси.

***

Слава не вламывается в квартиру к Мирону Яновичу – вовсе нет. Он приходит по приглашению. Приглашение, кстати, совершенно ебланское, выглядит, как подачка. «Прийти хочешь?» – пишет ему Окси, будто они живут в соседних квартирах и периодически собираются, чтобы зарубиться в приставку. Бля, у Мирона и приставки-то наверное нет. Куда его императорской жопе до земных развлекух? Слава от нервов натягивает толстовку себе почти до колен. Потом нажимает на звонок, отходит и ерошит волосы. Жвачка во рту вдруг оказывается омерзительной, когда Окси распахивает перед ним дверь. – Привет, – спокойно говорит он и отходит в сторону. Слава рад, что прикупил новые очечи, потому что глаза у него слезятся от того, как выглядит этот мудила. Вроде ниче особенного – спортивки, футболка белая, черные носки. Но ведь это Мирон, у Мирона не может быть как у людей: у него одна штанина заправлена в носок, а вторая нет, один рукав футболки подкатан, а второй нихуя. Хочется толкнуть его в спину и посмотреть – расстелется он так же профессионально, как живет? – И тебе здарова. Че звал? Ха. Ха-ха-ха. Слава, ты когда пытаешься не палиться, хотя бы рот закрывай, ага? – Чайку попить, – отвечает Окси и ведет его… На кухню. Где на стеклянном столе напротив друг друга уже стоят белоснежные чашки. Кухня маленькая, хоть и обставлена круто. Слава готовить совсем не умеет, но на такой кухне омлетик бы заебашил. Он прячет руки в карманы растасканных джинсов, плюхается на стул – ножки противно скребут по плитке, и это как раз то, что он слышит в своей голове с тех пор, как пришел. Скрежет. Окси наливает ему чай, ставит на стол сахар, молоко, вазочку с печеньем, и Славка ловит себя на мысли, что в последний раз за ним так ухаживали в детстве, когда он приезжал к бабушке на каникулы. Руки Мирона прямо перед его лицом. У него два пути – повыебываться, делая вид, что пришел пить чай или же идти ва-банк, потому что только тупой не поймет, чего именно он добивается. Он ловит пальцы Окси своими. Крепко сжимает и, поднося к лицу, начинает рассматривать. Мирон замирает от удивления, а потом подходит ближе, снимает с него очки, стоит над ним, костлявая сука в своей дорогой одежде с невозмутимым еблом. Слава дурачится. Пересчитывает пальцы Мирона, сгибает их, мнет, гладит, переплетает со своими, чувствуя себя одурительно глупо, но хорошо при свете дня совершенно трезвым на кухне Оксимирона. Он не представляет, что ему делать с осознанием, что у него встал на чужие пальцы. Слава прокашливается, намекая Окси, чтобы он либо свалил, либо сделал уже что-нибудь. Мирон тянется к нему, поддевает воротник антихайповской толстовки и, смерив взглядом чуть пожелтевший засос, удовлетворенно хмыкает. Падла такая. Они пьют чай в общем около часа. Говорят о последних баттлах Версуса, которые Слава принципиально не смотрел, но о которых уже наслышан. Не грызутся, нет. Не сходятся во мнениях, но только слегка. Окси еще на их баттле признал, что Версус зашкварился, и сейчас говорить с ним легче, проще. Сейчас он не предвзят, позади нет Ресторатора и толпы, они говорят открыто, безо всякой лжи и попыток надавить больнее любыми способами. Слава, наверное, конченый долбоеб раз думает, что чай – это разогрев перед самым вкусным. Мирон лично провожает его до дверей и, крепко пожав руку, говорит: – Спасибо, что зашел. Пока. Карелин чувствует острую потребность съездить этой гниде по роже. Но он терпеливо кивает, делает обманку, накидывая на голову капюшон, типа сейчас вот возьмет и свалит… Ага, блять. Но сил больше нет, и, прижимая Мирона к стенке, он будто со стороны слышит собственный скулеж. Хватается руками за острые бока, прижимается телом крепко-крепко и одним мазком языка пробует на вкус верхнюю губу… Оххх, блять. Окси мягко отталкивает его. Непрошибаемая сука. – Тиш-тиш, – говорит он, словно это поможет. Но Слава не пальцем деланный, Слава снова совершает покушение на его губы – на этот раз без напора, осторожно. Приходится неплохо так наклониться, ткнуться лбом в лоб Мирона, немного повернуть голову, чтобы губы оказались на одном уровне. Мирон выдыхает в его рот горячее: – Ты че такой неугомонный, Гнойный? Славе жарко, будто ему под кофту засунули обогреватель. – А ты меня останови. Охлади, блять, мой пыл! Вся его жизнь – будто сценарий для встречи с Мироном, и пусть некоторые страницы безжалостно выдраны, а до каких-то они вряд ли доберутся. Сейчас и здесь, чувствуя тепло чужого тела, Слава ощущает себя живым впервые за долгое время. Мирон ловит его за подбородок, фиксируя, не позволяя двигаться. Гнойный готов зарычать от злости. Он уверен – вот сейчас его просто пошлют и все. Но Окси его удивляет. Он нажимает на подбородок большим пальцем, с силой давит и, сделав короткий вдох, накрывает губы Славы своими. Хотите знать, как целуется Оксимирон? Отсосите, вы никогда не узнаете. Потому что это только его, Славы, губы в эту секунду, это его ощущения, это его слюна, что смешивается со слюной Мирона так вкусно и не потому что они жрали какие-то сладости, а потому что их вкусы априори охуенно так сочетаются. – Ебать меня… – шепчет на выдохе, пропускает язык Окси в свой рот охотно, с чувством. Его губа оказывается зажата между зубов Мирона. Больно до рвущегося из горла стона. Тело прошибает возбуждением, от дефицита соприкосновений хочется заорать. Он открывает рот широко, как последняя блядь, хочет, чтобы Окси вылизал его до самых гланд, пропитал своим вкусом, чтобы даже спустя несколько часов он остался со Славой и никуда не исчез. Он пропускает момент, когда Мирон, разорвав поцелуй, выскальзывает из-под него, оказываясь за спиной. Слава сначала бьется головой о стенку, а потом опирается лбом на свои ладони и жадно дышит. На губах все еще поцелуй Окси, его слюна, в штанах будто окаменело все – тянет до боли. – Так нельзя, – беззлобно говорит он, не поворачиваясь. Он чувствует Мирона позади себя: жар его тела, его запах (охуительно свежий, между прочим) и горячее дыхание между лопаток. Окси целует его в затылок. Прихватывает зубами кожу на границе волос, проезжается пальцами по толстовке, мимоходом ныряет под нее, оставляет метки-ожоги на коже и, напоследок скользнув ладонью по стоящему члену, полностью отстраняется и вздыхает так показушно. Слава поворачивается и смотрит на него, искренне надеясь, что эта сучья рожа умеет читать по глазам. Если бы он был с телкой, то в такой ситуации психанул бы и просто свалил, оборвав все контакты. Но Мирон не телка, нет. Если уж сравнивать, то это он, Слава рядом с ним, как телка – течет и стонет, подобно суке… – Напишешь мне? – спрашивает он. От острого желания въебать самому себе, чешутся кулаки. Мирон пожимает плечами. Слава рычит, шагает вперед и, сгребая его футболку в кулак, снова целует – на этот раз коротко, но не менее мокро. Окси отвечает мягким смешком, типа, «вот ты дурость какая, бедненький мальчик, никакого терпения». Как же это неимоверно злит.

***

Мирон пишет ему. Пишет спустя две недели, ебучий жид. Слава к тому времени успевает издергать себя, как только может, но первым не пишет даже бухой – кремень. Мирон выбирает чертовски подходящий момент для своего сообщения. Слава как раз стряхивает пепел в коробку из-под китайской лапши, второй рукой надрачивая крепко стоящий член. Комп на столе без звука транслирует какую-то вялую порнушку, так что пиликающий рядом телефон никак не отвлекает. Он затягивается. Читая: «Чем занят?» И порно оказывается не таким дрочибельным, как вот это вот короткое сообщение. Слава думает над вариантами. Послать нахуй? Слишком предсказуемо. Ответить честно? Ржет, убирает сигарету подальше и фоткает средний палец на фоне своего члена. «Ничем особенным», – подписывает он, отправляя. Возбуждение никуда не уходит. Теперь к нему примешивается острый, как перец чили, адреналин. Слава облизывает ладонь, обильно смачивает слюной указательный и средний палец, медленно гладит головку, от кайфа шипя сквозь сцепленные зубы. Мирон отвечает пару минут спустя. «Классный палец. По размеру почти как твой член». – Сссука. Слава переворачивается на живот, чуть привстает на коленках, выгибая спину. Такая охуенная поза, только вот не хватает кое-кого сзади. Кое-кого конкретного. «Твоя очередь», – пишет дрожащими пальцами. Пихает подушку себе под живот и толкается в нее, ускоряясь. В одной руке сжимает телефон, а в другой – край застиранной простыни. Дыхание сбивается на каждый толчок. От Мирона приходит фото. Слава почти теряет сознание от предвкушения, когда открывает, но… Это не член, блять. Окси слишком крут для этого дерьма. Окси делает для него селфач – не все лицо, только шея, подбородок и приоткрытый рот. Слава даже дрочить перестает на секунду, потому что уверен, что фото члена было бы безобиднее. Шея Окси возмутительно хороша. Карелин бы поржал месяц назад, если б ему кто-то сказал, что он будет кончать, вперившись взглядом в мужской кадык, легкую щетину на подбородке и пухлые, обветренные губы, чуть влажные от слюны. Он, сука, ебет подушку – подумать стремно – представляя этот бесстыжий рот у себя на члене, язык, медленно проезжающий по колечку ануса – мокрый и, блять, такой горячий. – Нахуй тебя, Мирон. Нахуй тебя, – бормочет, спуская на повлажневшую от смазки ткань. Он лежит еще долго – наверное, минут десять, не вставая. От Окси приходит очередное сообщение: «Кончил?» – пишет он. Слава бы с радостью ему ответил, но боится убить нахуй.

***

Вскоре они встречаются на какой-то рандомной тусне. Чувак, организовавший все это дерьмо, кажется вообще ебал в рот разделение на «антихайп» и оксикодлу, так что здесь есть понемногу и тех, и других. Окси заявляется с телкой под руку, и Слава хлещет теплое пиво, не чувствуя вкуса и не пьянея вообще. У него язык горит от желания говорить гадости. Вместо этого он опрокидывает на Мирона бухло. Жид стоит, обтекая, но словно вообще не беспокоясь из-за пятна странного жирного цвета на своей белоснежной рубашке. То ли Слава наглотался черноты под завязку, то ли еще по какой причине, но Окси выглядит так, будто изо всех щелей из него вытекает свет. Сияет весь – от рубашки (похуй на пятно) до шнурков на таких же белых кедах и ебучей лысины, которая вообще-то должна отвращать, но вызывает желание только провести по ней ладонью, потом щекой, опустить ее между своих ног, чтобы просто увидеть эту картину. – Прости, чел, я не специально. – Да без проблем. – Можешь меня облить, если хочешь. Облить. Не пивом, не абсентом, не водой. Облить спермой так, чтобы она попала на лицо и ресницы, на пальцы и губы. Чтобы попала на язык. Слава не в состоянии вообще думать и как-то по-человечески функционировать. Ему надоело строить из себя человека, когда он весь – просто комок нервов, который нельзя трогать во избежание конфузов. Окси хмурится. – Зачем? Ты не специально. – Ты тоже, видимо, да? Не специально пьешь меня, сука, как бабский коктейль через трубочку? Он смотрит в глаза. Мирон с достоинством выдерживает взгляд – но лишь пару секунд. Потом отворачивается и, огладив взглядом толпу, тихо спрашивает: – Чего ты хочешь, Слава? О, Слава многого хочет – пожалуй, даже слишком многого. И давно пора уже усвоить, что ни хера никогда не бывает так, как он хочет, но почему-то получается верить. Самую капельку. – Давай уйдем отсюда, и я тебе скажу, чего. – Блять. И вот тут. В этот самый момент на какую-то долю секунды с Окси спадает маска, и он смотрит глазами полными горечи. Внимательно так, словно ищет повод сказать себе «нет», словно ищет причину остановиться. – Пойдем, – разворачивается на пятках, движется к выходу, осторожно расталкивая людей. Слава идет вслед за ним, как завороженный. Кто-то в толпе орет «щас мочилово будет, пацаны!», но Карелин останавливает его взмахом руки. Это будто сон какой-то, будто не по-настоящему. Мирон открывает одну дверь, потом вторую, выходит на улицу и, не останавливаясь, подходит к блестящей, как и он весь, серой тачке. Распахивает дверцу, кивает Славе на заднее сидение – тот забирается, как послушная сучка. Окси плюхается рядом. Машина отъезжает от пресловутого бара. Все как-то автоматически-механически-похуистически, но так, как надо. Слава не может поверить в то, что он… Что? Упросил Окси? Вынудил его? Блять, и похуй. Он тянется к его лицу, ловит за подбородок, дергает на себя. Мирон слабо сопротивляется, только с матом заглатывает его губы, и это так охуенно – ночью машина движется почти бесшумно, мелькают неоновые краски города, и Слава срать хотел на то, что там о них думает водитель. – Блять, не могу больше, – шепчет Гнойный, тянет Окси за рубашку, дергает за пуговицы, надеясь, что они отвалятся одна за другой, но это тебе не Китай, рубашка явно стоит больше Славкиной жопы. – Подожди… – Да ты заебал меня тормозить. Хватит уже, сука. Они целуются так, что у Славы начинают болеть губы – грубо и грязно, как с телкой точно не засосешься. Мирон психует, ерзает на сидении – места мало, и он хватает Славку за затылок, закапывается пальцами в его волосы, и это просто пиздец, как круто. Слава шепчет: – Не пишешь. Не звонишь. Зато с готовностью толкаешь язык мне в глотку, да, Мирош? Какой-то бред поехавшей от недотраха фанатки. Мирон сжимает его волосы чуть сильнее, оттягивает его от себя, заглядывает в глаза и выдает со злостью: – Да, Слава. Твоя ебучая глотка не дает мне покоя, ты рад? – Не до конца. Оба дают себе передышку, пока машина притормаживает на светофоре. Но как только она вновь трогается, Слава утыкается губами в ухо Окси и шепчет так, чтобы слышать это мог только он: – Еби меня. Сука, пожалуйста, еби меня так, чтоб я сдох. Я один хуй не смогу жить после этого. Мирон с силой хватает его за шею, давит, оставляя следы от пальцев, придушивает. Карелин хрипит, хватая воздух открытым ртом, а потом – впуская язык, который проходится по дорожке зубов, мягко касается десен и исчезает вместе с руками. У Окси горят глаза. Слава не дышит, рассматривая его так близко. Не разрывая зрительного контакта, Мирон хлопает по спинке водительского сидения и просит: – Можешь ускориться? Водитель спокойно отвечает: – Конечно, Мирон, как скажешь. Слава хочет завыть от мыслей о том, насколько же этот мужик приучен к подобному, раз даже бровью не ведет.

***

Вопреки ожиданиям, они не начинают трахаться, едва переступив порог. Слава как-то вдруг осознает, что совершенно не готов к ебле в задницу прямо сейчас, и для этого нужно хотя бы элементарно принять душ. Мирон удивленно поднимает взгляд, но не сопротивляется, отпуская его в ванную на добрый час. У этой мрази даже в душе идеальный порядок и всюду сияние. Вылезая из ванны и натягивая на мокрое тело любезно выданные жидом шмотки (бесформенную майку и шорты, которые карлику должны быть ниже колен, но Славе едва до них достают), он проводит ладонью по запотевшему зеркалу и смотрит в свое отражение. – Вот блядина, – говорит он и улыбается широко, чувствуя себя просто нереально хорошо. Мирон в его отсутствие переоделся и расстелил большую кровать, которую иначе, чем траходромом и не назовешь. Слава смотрит на нее и чувствует, как от предвкушения сладко ноет все тело. – Ебать, мы реально сегодня трахнемся. – Сегодня вряд ли, – говорит Мирон, откладывая в сторону телефон. Он встает со стула и идет в сторону Гнойного, который от возмущения и возбуждения едва может что-либо говорить. – Охуел? – Без пяти двенадцать, Гнойный, не истери. Через пять минут начнется новый день. Он улыбается коротко, хватает Славу за резинку на шортах и ведет за собой в сторону кухни. Слава уже был здесь, но кажется, словно в прошлой жизни. Тогда они пили чай, сейчас – пьют холодное пиво. Тогда Окси вел себя, как уебок, сегодня, впрочем, тоже, но уебок прячет колючки, и Карелин медленно расслабляется в его руках. Они почти не говорят. Слава рассматривает Мирона, его плечи под этой футболкой, но главное – его руки и пальцы, которые почему-то сейчас кажутся необычайно белыми. Завораживают нетрезвые глаза, ресницы, от которых тень ложится на лицо. Завораживает ебучий кадык, который также хранится в телефоне Славы в запароленной папке, как самое грязное порно. Видимо, он смотрит очень красноречиво. Мирон закуривает, делает две затяжки, а через секунду швыряет окурок в свою полупустую бутылку, словно срывается. Хватает Славу, тащит на себя, попутно ловит его губы своими. Они опускаются на пол, и Мирон – спиною к стене, а Слава на его колени. Ему бы почувствовать тошноту от плачевности ситуации, но, сука, как же охуенно-хорошо-правильно-искренне-сильно, бляяяяять! Пальцы Мирона обжигают кожу, когда он задирает на нем майку сначала наполовину, а потом полностью стягивает через голову – бегло, торопливо. Припадает губами к шее, к ключицам. Слава скребет по его голове обгрызенными ногтями, прижимается задницей и крупно вздрагивает, вдруг отчетливо ощущая стояк сквозь слои одежды. Сука, член Окси упирается ему прямо в анал, и если Слава сейчас не кончит, то это будет какое-то чудо. Он ерзает, осознавая, насколько это приятно. Мирон, на секунду замерев, начинает покачиваться, подстраиваясь под его движения. Они трахаются через одежду, губы Окси гуляют по его шее, щекам и векам. Он словно не может сфокусироваться – целует везде, где может дотянуться. В какой-то момент член проваливается в промежуток между ягодиц, и Слава стонет в голос, откидывая голову назад. – Пойдем в кровать, – грубо говорит Мирон. – Не терпится, а? Даже подъебки выходят слабыми, неестественными. Он будто держится за края сознания, которое ускользает с каждой минутой. Он встает, протягивает Мирону руку (замечает его стояк и чувствует, как во рту скапливается слюна). Когда Окси поднимается, Слава может видеть, как потемнела радужка его глаз. Он смотрит на Славу… С восхищением? С восхищением, смешанным с непониманием? Карелин читает в его глазах «как я во все это встрял», и понимает, что чувствует то же самое. Они идут в спальню, но спотыкаются о столы, стулья, ударяются об углы, то и дело цепляясь друг за друга, урывками хватая поцелуи. Не смеются, нет. Не до смеха, сука, совсем. Уже в комнате Мирон зажимает Славу в угол и несколько минут безотчетно трахает его тело своим, а Карелин отбивает макушку, лопатки, задницу о стену, но все равно не хочет, чтобы это заканчивалось. – А ты все-таки ласковый, Слава, как я и думал. – А ты все-таки просишь по ебалу, Мирон, я тоже не сомневался. Шорты немного сползают. Окси сминает его ягодицу рукой, Слава охает и, прижимаясь членом к чужому члену, выстанывает: – Ебаный ты в рот. Они трутся так друг о друга еще минуту, наверное. От желания кончить уже рябит в глазах, и, не в силах больше терпеть, Слава толкает Мирона, отпихивая от себя. Окси отходит на метр и смотрит на Славу оценивающе. Взгляд шарит по телу, будто ищет недостатки и косяки, будто сейчас, в такой момент что-то можно еще исправить. – Сними все с себя, – тихо просит он. Карелин выполняет просьбу, не чувствуя стыда, отвращения – ничего вообще. Будто делает то, что нужно. Просто тело, оно, хоть и блядское, но верное, оно Славу не предает. Слава хочет Мирона – тело делает все, чтобы Мирон Славу трахнул. – Иди сюда. Он полностью голый, а Окси в штанах и футболке. Он плавно, медленно целует, обхватывает рукой каменно-твердый член, но быстро выпускает его и разворачивает Славу лицом к кровати. Он знает, что нужно делать, хотя не делал этого никогда. Вообще-то, он и не думал хотеть мужиков и хер в заднице, но так уж сложилось. Так уж сложился Мирон. Опускается на колени на край кровати. Закрывает глаза, чувствуя обжигающе-горячие ладони на плечах. Они медленно сползают на спину, охватывают много кожи, которая покрывается россыпью мурашек в ту же секунду. Мирон толкает его в спину – Слава поддается и встает в позу «собачки», сходу закусывая запястье. Ему не страшно, нет. Немного стремно, но и это проходит почти сразу. Как только Мирон оглаживает его ягодицы, а потом, легонько шлепнув по бедрам, заставляет развести их шире. Когда он выдавливает смазку на свои пальцы и, не разогревая, растирает по анусу… Слава кусает запястье до крови, чтобы не стонать в голос. Мирон массирует его одним пальцем, а потом растягивает двумя. Хорошо. Сладко. Блять, так прекрасно, что Слава хочет остаться в этом моменте и чувствовать это всегда, какой бы ванильной пиздючкой он ни был после этого. – Трахался хоть раз с парнем? – спрашивает Мирон. Слава мотает головой, уже сам разводит ноги шире, почти полностью опуская таз, и он понятия не имел, что у него есть такая охуенная растяжка, от которой завтра явно будет болеть все тело. Окси подходит впритык, вытаскивает пальцы. Карелин чувствует голыми ягодицами его стоящий член, который все еще какого-то хера спрятан в штанах. Он шумно дышит. Мирон наваливается сверху, его одежда совершенно мешает, но его дыхание над ухом немного успокаивает сердце, которое стучит, как ебанутое. – Девственник Слава, какая прелесть, – стебется он. Гнойный дергается, пихает его локтем в живот. – Тебе не снилось, скольких я выебал. – Так сладко сжимаешься. Блять, Гнойный, ты бы себя видел сзади. Я от одного вида сейчас кончу. – Только попробуй. Он слышит, как разрывается упаковка презерватива, как Мирон скидывает штаны и футболку. Он хочет видеть его член, но это позже. Окси протягивает ему бутылку, и это уже не пиво – кажется, чистый вискарь. «С кровью», – думает он, глотая. Горло обжигает, жидкость стекает по подбородку на шею и вниз, к голому телу и покрасневшему члену. – Хочешь повернуться? – спрашивает Мирон, смазывая себя и его. Слава мотает головой. – Боюсь перехотеть, увидев твою рожу. Этот баттл проигран ими обоими, кто бы что ни говорил. Они пытаются швыряться колкостями, но воздух вокруг такой горячий, тела такие скользкие, а первый толчок – это сам, блять, ад, и Слава едва не вопит от боли, но это неважно. Все неважно. Потому что боль – проходящая, он чувствовал ее много раз. Боль уходит так же быстро, как и приходит, зато запах Мирона, его крепкие руки на бедрах, его дыхание в шею, когда Слава выпрямляется, уже самостоятельно насаживаясь на член – все это остается. Он слышит шлепки, будто со стороны. Он выше, Мирон целует его плечи и затылок, медленно, ритмично трахая его. Коротко, но четко, словно отлаженный механизм. Славе так хорошо, что он не может даже стонать. Он только поддается, послушно откидывает голову на плечо Окси и скулит, стоит только его члену хотя бы наполовину выйти. Подгибаются пальцы, кожа, кажется, пылает. Каждый толчок задевает простату, потому что эта мразь, кажется, знает нужные для этого углы. – Ай, блять, – говорит он вполголоса, даже, наверное, совершенно не вслух. Удовольствие сковало каждую клетку тела и не хочет отпускать. – Так вот почему пидоры трахаются в жопу. Мирон коротко, отрывисто смеется, перехватывает его крепче, валит на живот, полностью укладывая на него свое тело. Так хорошо. – Какой же ты, блять, хороший, Слава, – рычит он, набирая скорость. Вколачивается, загоняя так, что слышно, как шлепают его яйца по Славиной заднице. От этого ощущения тоже непередаваемые. – Просто охуенный. Карелин раздвигает ноги шире, выставляет задницу и, обхватив бедро Мирона рукой, ускоряет его. Сжимает свой член, быстро проводит пальцами по головке. – Давай. Давай, сука, давай, а-а, блять! Он кончает так бурно, как не кончал ни в одну чикулю. Тело совершенно не слушается, оно извивается и гудит. Мирон тянет его на себя, обхватывает за пояс и, толкнувшись еще пару раз, выгибается с одним коротким стоном. Его мокрое тело полностью прижато к такому же мокрому телу Славы. Его член внутри все еще крепкий, но уже опадает, а Карелин не чувствует своих ног, но чувствует себя полноценным, как будто наконец-то, впервые в жизни сделал то, что хотел.

***

Слава просыпается утром с осознанием, что так и вырубился грязным, с засохшей спермой на члене. Его ноги болят, будто его вчера насильно посадили на шпагат. Задница, кстати, болит тоже, но не так сильно – видимо, Мирон Янович знает толк в том, как растягивать бедные анусы неопытных девственников. Вспомнив о Мироне, Слава чувствует противную хуету в груди, и это не бабочки и не котята, а просто воздух, гуляющий туда-сюда и щекочущий его внутренние органы. Он пытается встать, кряхтит, как дед, после чего, убедив себя, что все не так страшно, все-таки поднимается, натягивая на грязное тело футболку и шорты. Хочется быстрее смыть все это с себя. Слава идет на поиски хозяина квартиры, но по дороге находит выпавший из джинсов телефон и проверяет пропущенные. Замай скидывает ему какие-то ссылки из твиттера и инсты, угрожает и, судя по капсу, конкретно так истерит, так что Карелин решает повременить с душем и сначала успокоить друга. – Антихайп вашему дому, – говорит он в трубку, и только потом осознает, насколько протраханным звучит его голос. От этого щеки вмиг начинают гореть. Замай несколько секунд безостановочно матерится. Слава слышит обрывки: «ушли с Окси, оба злые», «мрази, не берете трубки», «Ваня с Охрой всю ночь морги обзванивали»… Дальше голос друга ускользает от Славы, сменяясь опять этой противной хуйней в груди. Он стоит в дверях кухни и смотрит на две стоящие напротив друг друга чашки, на свежий омлет, накрытый стеклянной крышкой и, кажется, какой-то пирог в тарелке. – Бля, Замай, – говорит он, отмечая, что вода в ванной перестает шуметь. – Либо я вчера обожрался, либо мне реально Оксимирон пирог на завтрак заебенил. – Это лазанья, придурок, – слышит Слава позади себя. Окси протискивается мимо, одетый только в одно полотенце – мокрый и теплый, раскрасневшийся после душа. – И я ее не готовил, а разморозил – хуйня вопрос. Замай на том конце линии молчит, будто его кирпичом по башке уебали.
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.