Кто бы это ни был

Рома умер. Умер у него на руках. Иногда, когда Олег откладывает горячий кофе, а на руках остается ощущение тепла от кружки, он вспоминает тепло Ромкиного тела после того, как Англичанин уже перестал дышать. Олег держит его, трясёт, что-то кричит. Он не осознаёт, что Рома умер, пока тот не остывает. Но вот он обнимает ещё теплого Рому, такого же теплого как призрачный стакан, что был у него в руках. Ощущение теплоты проходит, кружка всё ещё стоит на столе – и воспоминание обрывается. Олег снова может дышать. Видеть, как дорогой тебе человек умирает – это страшно. Видеть его страдания, метания, стоны и не быть в силах хоть чем-нибудь помочь – ещё страшнее. А Олег старался, видит Бог, старался. Вот только не придумали ещё лекарства от ебучих цветов, что оплетают сначала лёгкие человека, а после и остальные внутренние органы. И всё это от большой любви. Олег залился истеричным смехом. Любви! От любви! Рома выхаркивал свои лёгкие, кровь, цветы – от ебаной любви! Он и сам постоянно смеялся после приступов. Отхаркнет кровавый кусок цветов вперемешку с кровью и заливисто так гогочет. -Нет, бля, ну ты видел? Это любовь! – смеялся Сащеко своим глубоким, низким голосом, протягивая Олегу руки с цветами. Шутка была в том, что все годы, что парни провели бок о бок, Ромка только и твердил, что любви нет, есть химические реакции организма, а всё остальное - сказки для даунов. Но вот однажды Рома пропал перед самым выходом на сцену. Все всполошились и стали его искать. Это Олег заметил пару капель крови у самого туалета. Он же и выбил в неё дверь и увидел распластанного Англичанина на полу в луже крови и каких-то цветов. Потом они уже вместе прогуглили и узнали, что это астры. Рома так и не сказал, кто это. Олег сначала уговаривал, затем кричал, в какой-то момент начал бить Англичанина, но тот упорно молчал. Олег ненавидел этого человека, он желал ему самой страшной смерти. О! Вот бы и она, эта сука, сдохла в таких же мучениях. Она бы не могла нормально дышать, не могла есть, выдергивала бы из недр своего организма стебли цветов, а они обвивались бы вокруг её органов и не желали вылезать. Её глаза бы наливались кровью, лопались бы капилляры, и всё, даже шея, наливалось бы кровью. Савченко часто представлял эту картину, ненависть рисовала яркие, кровавые картины раз за разом, но оконцову этих фантазий Олег ненавидел. Ведь в какой-то момент безликая «она» приобретала Ромкины черты лица, и это уже он корчился на полу, нечеловеческими усилиями выдирал цветы из горла, стараясь сделать хотя бы вдох. Олег пытался её найти. Спрашивал у знакомых, родных Ромы, вёл своё расследование, но так ни к чему и не пришёл. А потом Англичанин умер. Савченко вздрогнул - опять эта сцена перед глазами. Он уже понял, что снова не сможет отвязаться от этих мыслей, а потому откинулся на кресле и постарался сосредоточиться на приятных воспоминаниях. Вот они на концерте в родном Минске, Рома уже угашенный прыгает по сцене. Вот Олег курит, разлегшись на полу, а Англичанин рассказывает какую-то весёлую байку про то, как сбежал, не заплатив шлюхе. А это любимое воспоминание Олега: они напиваются после концерта. Оба смеются, о чём-то базарят, но теряют нить разговора, и хохот переходит в дикий ор. В какой-то момент они резко затихают, как и все вокруг. Они смотрят друг другу в глаза и улыбаются. Тут Олег так резко дёрнулся, что снёс рукой кружку кофе, но он даже не обратил на это внимание. Олег всё понял.