Дневники

Очередное облачко пыли взвилось в воздух, когда блондин переставил какую-то коробку с полки на пол. В носу неприятно защекотало, и Людвиг, не удержавшись, чихнул. Все же, здесь стоило убираться почаще, чем раз в месяц. Кладовка вообще была таким местом, куда братья немцы старались заглядывать как можно реже. Здесь хранились воспоминания, зачастую не самые приятные, и столкновение с ними грозилось обернуться затяжной депрессией. Так говорил Гилберт каждый раз, когда речь заходила об уборке в этой небольшой комнате, заставленной стеллажами с вещами. Германии же казалось, что брат просто придумал себе отговорку, которой нагло пользовался и по сей день. Что касается немца, то он, к стыду своему, сам признавал, что попросту не может себя заставить разгрести накопившийся за многие годы хлам. Чаще всего попытки привести это место в цивильный вид предпринимались Людвигом, когда он был не в духе, когда ему хотелось выплеснуть наружу все те эмоции, что успели накопиться, но которые он не хотел показывать никому. Он находил спасение в уборке, убегая, закрываясь в кладовке, оставаясь наедине со своими мыслями, переставляя бесчисленные коробки и протирая полки от пыли. В последнее время в это «убежище» Байльшмидта младшего приводили ссоры с братом. За последние полгода Людвиг наведывался сюда шесть раз. Какая стабильность… Гилберт словно высчитывал по тридцать дней каждый раз, чтобы вывести блондина из себя. Самое обидное, что поводом всегда служила какая-нибудь абсолютно незначительная мелочь, на которую, быть может, и внимания братьям обращать не стоило, но каждый раз эта мелочь становилась камнем преткновения двух воплощений одной страны. Они мирились. Обязательно мирились, а потом обещали друг другу больше не срываться из-за ерунды: подумаешь, оторваться от видеоигры и пойти помыть посуду! Но все повторялось раз за разом по старой, уже выученной схеме. Людвиг едва слышно выругался, слушая доносящиеся из гостиной звуки какой-то очередной бессмысленной компьютерной стрелялки. В голову закралась неприятная мысль о том, что альбинос просто издевается над ним, а быть может, и вообще его не любит, и немец мотнул головой, желая поскорее прогнать ее. Сверху что-то зашуршало, на голову Германии свалилась пыльная плюшевая панда, снова заставляя блондина чихать. Черт, он столько раз просил избавиться от всего этого хлама! Схватив игрушку, Людвиг швырнул ее на пол. Вот сегодня он наконец выгребет отсюда все ненужное. Что там еще валяется? Старая клетка для канарейки, в которой птица все равно не живет, развалившийся чехол от флейты, замотанное скотчем.. Что это вообще?.. Германия вытаскивал и скидывал на пол вещи, надеясь потом просто собрать их в один мешок и выкинуть наконец. Назло брату, который во время каждой уборки чуть ли не с боем защищает весь этот хлам, который ему становится ненужным ровно до следующей попытки прибраться. В конце концов, на полу насобиралась внушительная груда мусора. На верхней полке осталась только одна коробка. Она будто специально была запихнута в самый дальний угол, словно о ее существовании не должны были знать. Кое-как достав ее, немец хотел было швырнуть ее ко всему остальному, даже не разбираясь, что внутри, но что-то заставило его остановиться. Из-за того ли, что он неосознанно отметил отсутствие пыли на коробке, или от того, что внутри что-то громыхало, а Людвига внезапно окутал интерес, однако Байльшмидт, все же, отставил ее в сторону. В кладовке стало гораздо просторнее, чище, кажется даже светлее. Германия удовлетворенно выдохнул. Вот так и должно выглядеть место хранения вещей. Вот так, а не как свалка. Полностью довольный проделанной работой, немец перевел взгляд на оставленную им коробку. Конечно она принадлежала Гилберту, и было бы попросту неприлично лезть внутрь из чистого любопытства, однако младший брат не смог сдержаться. В конце концов, должен же он знать, что он чуть не отправил на помойку. В коробке не оказалось ничего примечательного. Всего лишь очередные записи Пруссии. Очевидно, их у него скопилось столько, что какие-то он решил убрать с полок в библиотеке, вот и все. Разочарованно выдохнув, Людвиг достал одну из книг, исписанных неровным почерком альбиноса, и пролистал ее. Если брат сам убрал эти записи куда подальше, были ли они так ему важны? Шелест страниц успокаивал, и Германия сам не заметил, как начал бегать глазами по рукописным строчкам.

«Сегодня особенный день. Самый особенный из всех. Важнее всех моих побед вместе взятых. Сегодня он наконец открыл глаза, мой маленький младший брат. Я очень долго ждал этого момента, представлял, как это будет, как я к нему подойду и гордо заявлю, что я его самый классный и Великий брат. А произошло все совсем иначе. Я стоял, смотрел в его огромные голубые глаза и не мог сказать ни слова. Только и выдавил из себя: «Привет, я Гилберт», даже смешно. Он смотрел на меня так доверчиво, а потом улыбнулся и назвал меня «братик». Черт возьми, если хоть кто-то в этом мире посмеет его обидеть, я лично уничтожу того мерзавца! Я сделаю все, чтобы Людвиг, это прекрасное воплощение, стал как можно сильнее. Я всегда буду рядом. До последнего вздоха»

Блондин удивленно выдохнул, остановившись. Это не было похоже на все те записи, что он читал раньше в дневниках брата. Он вообще не помнил, чтобы Гилберт писал о нем больше, чем две-три строчки, в перерывах между самовосхвалениями. Пальцами Людвиг прошелся по пожелтевшей бумаге, будто желая проверить, не кажется ли ему то, что там написано. Он четко ощутил чуть продавленный след, оставленный пером. Здесь у Гилберта даже почерк был немного другой. Не такой уверенный, альбинос словно жутко переживал, пока писал. Младшему даже показалось, что он может представить брата, выводящего строчку за строчкой, серьезного как никогда. Пролистав чуть дальше, он пробежался глазами по еще нескольким записям. Сомнений нет, эти дневники были посвящены ему, Людвигу. Альбинос описывал все, каждый день жизни своего младшего брата. Он выплескивал на бумагу переживания, радость, счастье, досаду, даже злость. Все то, чего никогда не было в его дневниках. Где-то чернила размылись – плакал. Пара страниц испачкана кровью. Немца передернуло. Вспоминать те годы совсем не хотелось. Германия пролистал записи почти до самого конца. Остановился на странице, где посередине красовалось всего несколько слов.

«Снова вместе. Наконец-то. Ich liebe dich, Ludwig.»

Людвиг почувствовал, как в груди у него что-то екнуло. Он невольно вспомнил тот день. Крики радости, толпа людей, павшая наконец Стена.. И брат. Налетевший на него, чуть не сбивший с ног, такой родной и близкий, непривычно тихий. Тогда и не нужны были слова. Они стояли тогда посреди толпы и старались как можно крепче друг друга обнять. -Запад, я.. От воспоминаний Людвига отвлек тихий, даже смущенный, хриплый от волнения голос альбиноса. Он стоял в дверях кладовки, потупив взгляд и сунув руки в карманы. -Ты прости, ладно? Я знаю, что не прав был, и игра эта могла и подождать. Посуду я помыл… Немец почти не слышал брата. Он развернулся и подошел к нему, вдруг подавшись вперед и сгребая Гилберта в охапку, прерывая его бубнеж. - Я не злюсь.. Голос вдруг куда-то пропал, но это было не важно. Сейчас немец чувствовал прилив какой-то необъяснимой нежности, благодарности и любви к брату. К брату, который прятал все свои настоящие переживания на дальней полке пыльной кладовки, чтобы никто чужой не мог о них узнать. Людвиг прикрыл глаза и поцеловал его в висок.

Ich liebe dich auch, Gilbert.