My first
12 февраля 2018 г., 23:00
Никто не задается вопросами, почему во время общего веселья младшему тоже разрешили выпить. Они в своем общежитии празднуют новый год и совершеннолетие Минхёка, предпоследнего по старшинству. Ночь проходит весело и шумно. У них есть пицца, видеоигры, несколько бутылок соджу, пиво и целая ночь впереди. Поэтому никто не считает проблемой позволить макнэ немного пива, он ведь под присмотром старших в конце концов. Только Ыну замечает, как Санха, уже выпивший все разрешенное ему пиво, таскает у Джину или Мёнджуна стаканы с разбавленным сладкой газировкой соджу, пока те двое слишком увлечены игрой. И ничего с этим не делает. И не капли не удивляется, когда через некоторое время младший начинает клевать носом. Чувствуя некоторую ответственность за такое состояние Санхи, Донмин поднимает его с дивана и на руках относит в их с Мунбином комнату, чтобы позже шумные соседи не разбудили его.
Санха в руках вяло брыкается и ноет что-то типа «Я бы и сам дошел, хеооон», на что Ыну только улыбается. Какой же он все-таки милашка. Старший мягко кладет его на свою кровать, желает спокойной ночи и собирается уже вернуться к остальным в гостиную, как слышит выпрашивающее: «А поцелуйчик, хен?» Эта просьба не является необычной, они оба испытывают друг к другу привязанность, далекую от понятия дружбы, а легкие поцелуи стали своеобразной традицией. Поэтому Ыну возвращается, не замечая хитрой нотки в голосе Санхи, с теплой улыбкой на губах садится на кровать рядом, чтобы склониться над лицом младшего и заглянуть тому в глаза. В глазах пляшут озорные огоньки. Неожиданностью для Донмина становится то, как резко Санха притягивает его к себе за воротник футболки, чтобы впиться в губы несдержанным поцелуем. Макнэ редко был инициатором, и такой контраст вырывает из груди вскрик, который мгновенно заглушается. Ыну пытается отстраниться, но Санха держит крепко, мнет своими губами чужие и давит второй рукой на затылок, прижимая еще ближе. Язык младшего настойчиво старается проникнуть в чужой рот, мажет по чужим губам, чтобы потом проскользнуть внутрь, воспользовавшись тем, что Донмин расслабился для глубокого вдоха. Они сталкиваются влажными языками, ощущая привкус алкоголя друг друга, но оба сейчас опьянены по другой причине. Как только старший перестает сопротивляться, Санха отпускает футболку, чтобы обеими руками зарыться в мягкие волосы Ыну, проводит языком по небу и зубам, прежде чем увлечь в еще более глубокий поцелуй. Под таким натиском из Донмина невольно вырывается стон. Черт. Это так непривычно. И так возбуждает. Даже то, как они случайно сталкиваются зубами, не делает поцелуй хуже, только Санха наконец-то отрывается от чужого рта, чтобы тихо рассмеяться. Ыну не может не улыбнуться в ответ. Кажется, они оба сходят с ума.
Тело Ыну начинает неметь от неудобной позы, а он в раздумьях: остаться и залезть на кровать полностью или встать и уйти. Решение принимают за него, когда Санха рывком заваливает того на спину, вынуждая поднять ноги на кровать и устраиваясь на них. Младший наклоняется близко-близко, так, что их носы соприкасаются. Ыну не может в полутьме рассмотреть румянец, но чувствует, как горит кожа макнэ. Санха проводит кончиком носа по щеке старшего, оставляя невесомый поцелуй в уголке губ, а потом шепчет у самого уха: «Хён…» По всему телу Ыну пробегают мурашки, он выгибается в попытке избавиться от этого ощущения, прижимаясь к младшему и, кажется, задевая его бедром. Возле уха слышится уже полустон-полувыдох, отчего в глазах темнеет так, что Ыну на мгновение теряет связь с реальностью и инстинктивно жмется снова. Он ощущает, как чужие тонкие пальцы до боли сжимают его предплечье, возвращая в чувства. Эти же пальцы осторожно пробираются под футболку, легко поглаживая пресс. «Позволь мне потрогать тебя, хен». Донмин дышит загнанно, а его сердце бьется как птица в клетке. Где-то внутри сознания он понимает, что этого всего не должно происходить, что он должен быть хорошим хеном и остановиться сейчас, но его предает собственное тело, удовольствие перекрывает всякое здравомыслие. Черт, он так слаб. Эта глупость слишком сладкая. Поэтому Ыну, задирая свою футболку и позволяя перейти за границы дозволенного, подставляется под робкие прикосновения, которые из щекочущих становятся теми, что так туго скручивают внизу живота.
Санха оглаживает чувствительную кожу грубоватыми от игры на гитаре кончиками пальцев, невольно заставляя Донмина податься навстречу, ведет ладонями вверх, чтобы ощутить под ними рельеф выступающих ребер, когда старший выгибается, поднимает футболку еще выше и случайно задевает набухшие горошины сосков. Ыну дергается, прикрывая глаза от необычного тягучего чувства. Он никогда не задавался вопросом о чувствительности собственного тела, но Санха любопытен и, кажется, намерен изучить тело хена во всех подробностях. «Могу я снять ее?» — дрожащим голосом спрашивает младший. Донмин молча кивает и приподнимается, позволяя стянуть с себя одежду, которая тут же откидывается. Санха оказывается между раздвинутых ног и, приподняв бедра старшего, придвигается ближе, вплотную притираясь к чужому паху своим. Он снова нависает над лицом и заглядывает в глаза в поисках немого разрешения. Этот мальчишка все еще так не уверен. А потом он оставляет россыпь коротких щекочущих поцелуев по всему лицу, от которых старший прикрывает глаза и тихонько хихикает: на лбу, щеках, кончике носа, на веке, уделив особое внимание влажным и блестящим губам, сминая их своими и легонько покусывая. Ыну цепляется за кофту на спине, не давая отстраниться, словно младший может передумать, испугаться, уйти. Но Санха продолжает, оставляя дорожку влажных поцелуев по линии челюсти, опускаясь на шею. Донмин изгибается и открывает полный доступ к своей шее, которую уже целуют нежно и практически невесомо. Он ерзает, прижимаясь бедрами. Возбуждение макнэ чувствуется даже сквозь слои ткани. К слову, сам Ыну уже возбужден не меньше. Поцелуи на шее тем временем иногда сменяются укусами. Мокрый язык проходится вдоль выступающей связки, пробуя на вкус. Санха прихватывает зубами тонкую кожу ключиц, вынуждая скулить и выгибаться еще сильнее, до поджатых пальцев ног. Не рассчитав, он кусает очень больно, вызывая резкий стон. Старший крепче сжимает пальцы на кофте и хмурится, пока виновный зацеловывает место вокруг укуса в качестве извинения. Донмин расслабляет пальцы и, легко пройдясь ногтями по шее, вызывая мурашки, зарывается в волосы Санхи.
С взволнованным взглядом, стараясь прислушаться к ощущениям Ыну, младший спускается к груди, трется щекой, как котенок, о мягкую кожу, обтягивающую достаточно крепкие мышцы. Донмин начинает терять терпение. Юркие пальцы младшего дразнят чувствительные, как оказалось, соски, выбивая из груди судорожные выдохи. Сначала это было даже щекотно, но, когда чувствуется прикосновение ласковых губ, Ыну крупно вздрагивает. Санха поддевает сосок кончиком языка, обводит ореол, сдавливает между губ, слегка всасывая кожу, и Ыну уже не может сдержать коротких, но сладких стонов. Тянущее чувство скапливается внизу живота и растекается по конечностям в виде тепла и легких покалываний. Младший переходит, проведя влажную дорожку языком, к другой чувствительной бусине, вновь пуская в ход зубы, но на этот раз осторожнее. Он нежно прикусывает и немного оттягивает, чтобы затем пройтись мокрым языком. Помогая себе другой рукой со вторым соском, сжимая пальцами и несильно выкручивая, Санха доводит до того, что старший начинает метаться под ним, создавая еще больше трения между двумя телами. Эта игра с чувствительностью выводит, Ыну теряет терпение. Схватив за волосы, Донмин приподнимает голову младшего для развязного поцелуя. Он грубо впивается в податливые губы, кусает их, немного оттягивая пухлую нижнюю. Когда они отстраняются, он наблюдает в глазах младшего коктейль из возбуждения, нерешительности и любопытства. Донмину тоже любопытно, насколько далеко они позволят друг другу зайти.
Он, опустив свои руки на плечи, заставляет Санху перевернуться на спину, подминая того под себя, а сам садится сверху на бедра. Ощущая под собой чужой член, в голове Ыну мелькает мысль, что хочется его попробовать. Попробовать на вкус, почувствовать в своей руке. Эта мысль мигает красным. Запретно и очень сладко. «Хен, пожалуйста», — младший неосознанно дергает бедрами, вынуждая Ыну податься вперед и опереться на руки. Губы Санхи дрожат, а в уголках глаз начинают скапливаться слезы. От перевозбуждения Санха уже готов расплакаться. «Прошу тебя, хен, — он хватается за предплечье старшего и практически хнычет. — Сделай что-нибудь». Это все похоже на какое-то безумие. А Донмин, должно быть, и сам безумец, раз ему это нравится. Младший на грани, цепляется в чужие руки как в спасательный круг, оставляя отметины от ногтей на податливой коже. Боится, что Ыну может сейчас уйти, что может бросить его как ненужную игрушку. Ыну этого никогда не сделает. Он наклоняется ближе и шепчет, опаляя горячим дыханием ухо: «Успокойся, малыш». Санха доверяется, ослабляет свою хватку, а старший переплетает их пальцы вместе, уперевшись головой тому в плечо и даже так слыша бешеное биение чужого сердца. Стараясь не разъединить их руки, Донмин сползает ниже, останавливаясь лицом на уровне оголенной из-за задравшейся кофты полоски кожи живота младшего. Он целует чуть ниже пупка, слегка прихватывая чувствительную кожу зубами. Санха жмурится и напрягается всем телом. «Пожалуйста, не дразни, хен», — тихо просит он, расцепляя их пальцы, чтобы сразу после ухватиться за смятое покрывало, и освобождая старшему руки. Он ожидает действий от Донмина, а Донмин не собирается его расстраивать.
Прежде чем расстегнуть пуговицу на джинсах, тонкие пальцы пробегаются вдоль кромки ткани по коже, заставляя младшего втянуть и без того плоский живот от щекочущего чувства. Санха издает шумный вдох на грани стона, когда застежка молнии тянется вниз. Ыну, расположившись между ног, рывком стягивает джинсы до середины бедер и уже сам давится воздухом, потому что. Нет, он, конечно, предполагал, что Санха вырос во всех отношениях с тех пор, как несколько лет назад они любили принимать душ вместе, но, чтобы настолько, это было удивительно. Ыну смотрит на прижатый к животу член с темной головкой и набухшими венами и понимает, что он большой, больше, чем у самого Ыну. Донмин теперь даже не уверен, что сможет полностью взять его в рот. Он шумно сглатывает накопившуюся слюну. Черт. «Хееен», — дрожащим голосом тянет младший, привлекая к себе внимание. «Ох, прости, малыш», — произносит Донмин и осторожно касается пальцами чужой горячей плоти. Санха вздрагивает. То ли от прикосновения, то ли от этого обращения. Старший на пробу проводит по всей длине, сильнее надавливая на головку, чтобы потом обхватить ладонью. Санха отзывается тихим стоном. Когда Ыну начинает двигать рукой, сдерживать голос не удается совсем. Донмин смотрит на освещенное уличным светом лицо младшего, смотрит, как меняются его выражения с каждым движением, неосознанно облизываясь. «Ты всегда такой чувствительный?» — спрашивает он, закусив нижнюю губу, наблюдая очередную попытку подавить стоны. «Обычно нет. Мхм! Но сейчас. Ты… Аах!» — голос Санхи срывается на высокий вскрик, потому что Ыну сдавливает головку, собирая проступающие капельки смазки. Пальцы скользят вниз, сжимая у основания. «Постарайся быть потише», — наклонившись к члену, говорит Донмин, тут же слизывая вязкую жидкость. Санха в принципе шумный. Поэтому, когда Ыну продолжает, обхватывая плоть губами и постепенно пытаясь насаживаться ртом, тот изо всех сил сдерживает стоны, готовые перейти в крик. От разоблачения их спасает только достаточно громкая музыка в соседней комнате.
Санха чувствует, как по его щекам скатываются слезы. Все это слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Он жмурится до цветных кругов перед глазами, а, когда открывает их, некоторое время не может сфокусировать взгляд из-за застилающей влаги. И, о, боже, было бы проще, если бы он не видел. Идеальные губы Донмина смыкаются на его члене. Эстетически эта картина приносит удовольствия не меньше, чем происходящее физически. Санха хочет отвернуться, но продолжает завороженно смотреть, как член скрывается в глубине чужого рта чуть больше чем наполовину. Ыну, подняв глаза и пересекаясь взглядом с младшим, опускается ниже. Не выдержав такой смущающий зрительный контакт, Санха запрокидывает голову назад, случайно подаваясь бедрами вверх. Из-за этого резкого движения Донмин давится и сразу отстраняется, заходясь кашлем. Санха пугается, что мог навредить старшему, и подрывается сесть, но Ыну останавливает его своей рукой. «Прости, пожалуйста, — тихо тянет он. — Я не хотел…» Откашлявшись, тот мотает головой, убеждая, что все в порядке, однако тут же наклоняется к животу младшего, чтобы больно укусить, оставляя ниже пупка отчетливые следы зубов и срывая с губ протяжный выкрик. Донмин возвращается к члену, лижет по всей длине, мягко обсасывает, помогает рукой у основания. Язык медленно кружит вокруг, сильнее надавливая на чувствительную уздечку. Санха избегает взглядов вниз, прячет лицо в сгибе локтя. «Хэй, — голос звучит непривычно хрипло, — я хочу, чтобы ты смотрел на меня, — не отрывая губ от головки, говорит Ыну, обдавая жарким дыханием нежную кожу, — будь послушным мальчиком». Санха думает, что не честно его о таком просить, но сопротивляться не может. Он опускает свой взгляд, чтобы утонуть в темных глазах Донмина. Его будто обволакивает и тянет на дно. И он скулит, когда старший без предупреждения снова заглатывает на грани своих возможностей. Санха опять не может оторваться от влажных губ, блестящих на свету, от сосредоточенных черт Ыну, а то, как быстро начал тот двигаться вверх и вниз, стремительно подводит к разрядке.
Сознание затуманивается, слух притупляется настолько, что даже не слышно собственных стонов. Младший не замечает, как его тело начинает мелко подрагивать. Пальцы на ногах поджимаются, а он даже не успевает предупредить, когда с громким вдохом прогибается в спине. Ыну моментально выпускает член изо рта, стоит почувствовать теплую густую жидкость во рту и странный вкус на языке. Белёсые капли продолжают падать на его лицо. Осознание приходит не сразу. Донмин принимается судорожно искать бумажные салфетки на тумбочке, чтобы сплюнуть накопившуюся слюну вперемешку со спермой. Санха прячется за обеими своими руками, не в силах смотреть в лицо старшему. В лицо, испачканное его спермой. Как же стыдно. «В следующий раз предупреждай меня». В следующий раз.
Ыну поспешно удаляется из комнаты, по пути выбросив салфетки в мусорное ведерко в углу. Уже по ту сторону закрытой двери его отрезвляет осознание. Как давно перестала играть музыка? Черт. Его друзья и согрупники наверняка все слышали. И наверняка встретят сейчас его сейчас с презрением. Что же они наделали?! Нет. Нельзя винить в случившемся Санху. Не то чтобы он считает младшего легкомысленным, но вряд ли тот все понимает и готов к последствиям. Тем более под действием алкоголя. Виноват только Донмин, позволивший Санхе напиться, позволивший себе поддаться на провокацию, не останавливаться и зайти так далеко. Он прислушивается к тишине гостиной. И это действительно тишина. Ыну заглядывает в комнату краем глаза, обнаруживая, что в ней никого нет. Сложно даже сказать, хорошо это или плохо. Убедившись, что по всему общежитию действительно больше ни души, он скрывается в их маленькой ванной. Он смотрит на свое отражение в зеркале. Черт. зеркале и едва не материться вслух. Забыл стереть попавшие на лицо капли спермы. Вот уж действительно повезло, что никого не оказалось в гостиной. Донмин ни за что не признается себе, что не прочь был бы продолжить.
Ыну принимается приводить себя в порядок, умывается и чистит зубы. Погруженный в свои мысли он не замечает, когда дверь тихо открывается, а мгновением позже ему на талию ложатся теплые ладони. Донмин дергается от неожиданности и почти давится пеной от зубной пасты, на что его только сильнее стискивают и утыкаются стискивают, утыкаясь лбом в спину.«Не волнуйся, хен, это я», — шепчет Санха, оставляя свое теплое дыхание на голой коже. Ыну ничего не отвечает, продолжая чистить зубы, также краем глаза отмечая, что младший уже переоделся в свою пижаму. Санха придвигается ближе, уже обнимая со спины поперек живота и нежно поглаживая кончиками пальцев. Медленные движения пальцев по телу успокаивают и расслабляют, согревая изнутри. Донмин заканчивает свои дела и уже собирается отправить младшего спать, когда тихий голос раздается снова: «Можно я… — Санха заминается, будто подбирая слова, — можно я п-позабочусь о тебе?» Старший совершенно не понимает этот вопрос, но ровно до тех пор, пока ладони с его живота не перемещаются к кромке джинс и ниже. Приходит в себя он, когда Санха уже сжимает его еще возбужденный член сквозь грубую ткань. «Что ты творишь?!» — шипит Ыну, своими руками пытаясь убрать чужие. «Но хен еще не кончил, — практически возмущается младший, — я тоже хочу помочь хену, чтобы он чувствовал себя хорошо», — в милой манере упрашивает он, как ребенок выпрашивает сладости. И Донмин настолько слаб, что опять не может сопротивляться ему. Ослабляя хватку, он позволяет свободу действий.
Его член тут же снова сжимают, выделяя очертания под тканью, затем пальцами проводя по всей длине. Ыну очень быстро заводится снова, становясь жадным до прикосновений и направляя руку Санхи к молнии джинс. Намек понят. Мгновение — и джинсы расстегнуты, а чужая горячая плоть зажата в ладони. Санха мешкается, не двигается, лишь несильно сжимает и разжимает свою ладонь, делая старшего нетерпеливым и готовым заскулить от жажды хоть каких-нибудь действий. «Я не знаю, как тебе будет лучше, хен». Задевая ногтем, младший скребет указательным пальцем слишком чувствительную кожу. У Ыну начинает дергаться глаз. «Просто делай это так, как для себя», — сквозь зубы цедит старший. Это какая-то пытка. Наконец-то Санха ведет рукой. Медленно вверх и вниз по стволу. Взгляд Донмина случайно падает на зеркало. В отражении он видит, как младший пристально изучает его лицо. Санха вглядывается своими темными глазами, кажется даже, что этот взгляд ощущается на коже, и Ыну готов поклясться, что еще никогда на него не смотрели так. Старший следит за тем как чужие глаза рассматривают его: от ярко выраженной линии ключиц резко вверх к приоткрытым раскрасневшимся губам, обводит контур лица, отмечая как Донмин хмурит лоб, заставляя его покрыться морщинами, затем чуть ниже, прямо в глаза. И опять Санха тушуется от зрительного контакта, тяжелый взгляд превращается в взволнованный, а щеки сильнее покрываются румянцем. Но взгляд не отрывает. Это делает сам Донмин, прикрывая свои глаза. И мягкие губы начинают покрывать шею и плечо Ыну обжигающими поцелуями. Донмин сейчас слишком чувствителен ко всему: он ощущает поцелуи и чужой язык на своей коже, ощущает тепло тела, вжимающегося в его спину, слышит тяжелое дыхание младшего и свое собственное, все чувства оказываются обострены, даже нос улавливает эту странную и переполняющую смесь запахов, заставляя кружиться голову. Он знает, что долго не продержится. Движения Санхи становятся все резче, тяжелое дыхание Ыну сменяется тихими стонами. Санха задерживается на головке, массирует ее большим пальцем, а у Донмина подкашиваются ноги, так что приходится опереться руками по краям раковины. «Быстрее, прошу…» Желание поскорее кончить перерастает в необходимость, Ыну бесстыдно просит снова и снова, на выдохе срываясь на громкие стоны. Зажмурившись, он видит как цветные круги исчезают в полной темноте. Так и его сознание. Все чувства моментально приглушаются, оставляя за собой только поглощающее удовольствие. Пока Ыну приходит в себя, Санха сильнее прижимается со спины, чтобы дотянуться до крана и вымыть руки. Потом он снова кладет ладони на чужую талию и утыкается лбом в плечо. «Пойдем спать, хен?»
***
Утром Ыну просыпается в своей кровати, не может вспомнить как оказался в ней, и все происходившее кажется сном. Он почти верит в это, пока не поворачивает голову и не видит мирно сопящего Санху. Все-таки не сон. Но их младшенький такой милый, особенно когда спит, что это все все равно кажется чем-то невероятным. Ворочание Донмина будит и Санху тоже. Тот безуспешно пытается разлепить свои глаза, поэтому тянется, закидывая свои конечности на старшего. «Хен, ты знаешь, что во сне разговариваешь?» — лениво сообщает он. «Ну и что же я говорил?» — улыбается Ыну ласково. «Ты просил трахнуть тебя, хён» — проговаривает Санха и, хихикая, быстро разворачивается обратно к стенке. Донмин берет свои слова обратно. Санха НЕ милый. Улыбка моментально исчезает с лица, уступая место тотальному смущению, Ыну даже чувствует, как сильно горят его щеки, а младший получает серию ударов по спине и пинок под зад за такие слова. Санха на это лишь звонко смеется. В этот момент дверь комнаты открывается и из-за нее показыватся любопытная мордашка Мунбина. «Доброе утро, — мягко говорит он, — вы двое так долго спали сегодня, совсем не похоже на тебя, наш Утренний Будильник», — улыбаясь своей щенячей улыбкой, обращается он к Донмину. Донмин ничего не отвечает, но кивает в знак приветствия. «Вставайте завтракать тогда, — лицо Мунбина озаряется хитрой ухмылкой. — Если еще в состоянии, конечно.» На это Ыну, под аккомпанемент громкого хохота Санхи, орет что-то вроде «Какого хрена?!» и запускает в наглую морду подушку, но Мунбин успевает спрятаться за дверью. О спокойной жизни Донмин теперь может лишь мечтать.
