Белые хризантемы

"Say something, I'm giving up on you, I'll be the one, if you want me to" Мир без Юры шел трещинами, как ледяная февральская корка — тонкая, хрусткая и острая по краям, — когда по ней проезжают колеса автомобиля. Отабек помнил все в мельчайших деталях: как они говорили в тот далекий вечер по скайпу, как он сказал, что сдается, как увидел в глазах Юры то, что не хотел видеть никогда — обиду и разочарование. Юра ругался. Матерился, не выбирая слов, отходил от ноутбука и снова возвращался, запускал пальцы обеих рук в растрепанные волосы, как будто хотел выдрать их. Отабек наблюдал за ним с таким чувством, будто на его глазах происходила катастрофа, которую он сотворил собственными руками. Так, наверное, смотрят на дорожку из бензина, поднося к ней горящую зажигалку. Сейчас вспыхнет — и уже будет не потушить, не вернуть назад, не отменить. Уже вспыхнуло. А потом Юра затих, сел на стул, забравшись на него с ногами, глянул коротко в монитор и сказал лишь одно слово, которое пробило в Отабеке черную дыру насквозь. "Хорошо". Просто "хорошо". Казалось бы, что такого страшного в этом наборе букв, но было страшно. И холодно. И пусто. Хорошо, мы больше друг другу никто. Да, созвонимся. Когда-нибудь. Через месяц. Потому что нужно дать время, нужно, чтобы зажило. Святая наивность, Отабек Алтын. Юра тогда был у дедушки в Москве. Там, где у него хранилась медаль с первого Гран-При, там, где лежал диск с музыкой с Гала, подписанный его, Отабека, рукой. "Welcome to the Madness" — черным маркером по блестящей, отливающей, как бензиновая пленка, поверхности. Отабек видел, как дед Николай заглянул в комнату Юры, приоткрыв дверь, как покачал головой и, вздохнув, закрыл ее снова. Было темно, у Юры блестели глаза от света монитора, и больше всего на свете Отабеку хотелось, чтобы он хоть что-то сказал после этого "хорошо". Хоть что-нибудь. Но этого так и не случилось. Только когда Юра потянулся к мышке, чтобы выключить скайп, со стола что-то упало и с треском приземлилось на пол. Отабек слышал лишь звук, а Юра, глянув вниз, только произнес что-то одними губами и все же вырубил видеосвязь. Мир шел трещинами и расползался, как полынья под ледоколом. * * * — Отабек, как я рад тебя видеть! — Дед Николай, открыв им дверь, не казался удивленным. Во всяком случае, виду не подал. — Юрочка, привет! Как Япония? Отабек вошел вслед за Юрой в квартиру, в которой так знакомо пахло выпечкой и чем-то таким, особенным, что невозможно описать, но, когда ощущаешь, сразу можешь сказать, с чьим домом ассоциируется. Юра обнимал деда, Отабек прикрыл дверь и прижался к ней лопатками, не выпуская из рук сумку. Мог ли он подумать год назад, что снова окажется здесь? Было ощущение, что он проснулся от какого-то затяжного кошмара, а теперь все никак не мог поверить в то, что все, что его окружает — реально. — Жарко, деда! Как на сковородке круглыми сутками, — пожаловался Юра, отпуская Николая и скидывая с плеч рюкзак с примотанным к нему пленкой еще в аэропорту Нарита зонтом-тростью. — Да ладно, жарче, чем у нас на прошлой неделе? Когда ты звонил, тут плюс тридцать было, всем прям нехорошо стало. — Вот поверь мне, наша русская жара — это не жара. Это так, фигня. Вот в Японии, — многозначительно протянул Юра, дергая при этом за ручки сумки в пальцах Отабека. — Так, ну ты чего теперь с ней сроднился? Отпусти. — Отабек, ты проходи-проходи, — засуетился дед Николай, отступая в сторону кухни, чтобы дать побольше пространства гостям. — Устали поди с дороги-то. — Да мы ж переночевали со всеми рядом с Шереметьево, — заверил его Юра. — Я щас сам себе Витю напомнил, — хихикнув, тихо сказал он, обращаясь к Отабеку. — С этим "а вот в Японии". — Ты уверен, что мне стоит остаться? — разувшись, задал мучивший его вопрос Отабек. — Вы с дедушкой давно не виделись, поговорили бы. — Издеваешься? — Юра округлил глаза. — Ты через три дня улетаешь и предлагаешь нам пожить раздельно? — Нет, просто… — Отабек и сам не знал, что предложить. Уходить не хотелось, конечно, но… — Чтобы я таких глупостей больше не слышал, — Юра подтолкнул его ко входу в гостиную. Мало что изменилось с тех пор, как Отабек был здесь в последний раз. В этом, наверное, и было очарование квартир, в которых жили пожилые люди. Постоянство. Длинная полка, висевшая над диваном, была вся уставлена фотографиями в рамках. Юра с матерью — красивой, совсем еще молодой и такой же светленькой, как он сам. На этом снимке ему было от силы лет семь. Дед Николай с бабушкой Ниной — потертая фотокарточка, при взгляде на которую становилось необъяснимо тепло. Юрка на юниорском в бело-золотом костюме. Но одна фотография была новой. Отабек протянул руку и осторожно снял ее с полки. На снимке был он сам на байке, который тогда брал в Барселоне, и Юра позади, вытянувший руку с телефоном и улыбающийся в камеру. — Дед попросил, — Юра подошел к нему со спины и уткнулся носом в плечо. — Понравилась она ему. — Хороший был день, — Отабек улыбался, осторожно поглаживая фотографию большим пальцем. Юра забрал из его ладони рамку. Повертел в руках. — Да, столько времени прошло, — сказал он. — Дед ее убирал на время, когда я… был не в себе. Видишь, сейчас снова достал. — Ты говорил ему? — Про нас? Нет. Он сам все понял. Собственно, и тогда, и сейчас, — Юра оторвал взгляд от фотографии и посмотрел на него. Отабек приобнял его за плечи. От этого было спокойнее. На удивление, обе семьи принимали их даже проще и свободнее, чем они — сами себя. Дедушка Юры всегда был приветлив и гостеприимен, мать и отец Отабека после первого же вечера, проведенного в компании Юры, были бесповоротно им очарованы. А с Сарой они тогда вообще до двух часов ночи резались в кинга — отдаленное подобие преферанса, — пока мать не вырубила в уличной беседке, где они собрались, чтобы не мешать спать родителям, свет. А бабушка Зара... Она следовала своим неизменным принципам — молчала и наблюдала. Молчала, чтобы потом мягко взять Отабека за локоть, когда он вышел поздно вечером на кухню за чаем для себя и Юры, и сказать: «ты вырос хорошим человеком». Именно эти слова и всплыли в памяти в их последний с Юрой разговор по скайпу. Но смотрят ли на хорошего человека так, как тогда смотрел Юра — как на того, кто отрекся, сдался, сбежал с поля боя? Только разве это война? Дед Николай из кухни позвал к столу, и явно тоже задумавшийся Юра вздрогнул под рукой Отабека, когда услышал свое имя. В кухне было очень тепло, несмотря на по-настоящему осеннюю погоду за окном. Накрапывал мелкий дождь, барабанил каплями в стекло, вычерчивая на нем мокрые дорожки. На столе на большом и вместительном блюде лежали пирожки с румяными боками, от трех кружек с крепким черным чаем, составленных плотно друг к другу и ручками в разные стороны, шел полупрозрачный пар. Пропустив Юру вперед и садясь следом за стол, Отабек не мог избавиться от ощущения, словно несколько лет не был дома, а теперь, наконец, добрался. А главное — в этом самом доме его, похоже, действительно ждали. Юра был не из тех людей, которые сразу могут понять и проанализировать состояние другого человека. Он не был эгоистом — Отабек бы и под страхом расстрела не назвал его так, — просто не мгновенно замечал, какое у кого настроение. На Отабека же это правило не распространялось в принципе. Юра буквально всегда каким-то чудом догадывался, как себя вести, что сказать или сделать. Этот раз не был исключением. Мельком глянув на него, пока тянулся к первому пирожку, Юра еле заметно кивнул, возможно, что-то прочитав на его лице, и увлек дедушку в рассказы о поездке. Отабек слушал, но почему-то казалось, что он находится под водой — слова долетали будто издалека. Юра же мастерски опускал моменты, о которых они оба не хотели даже вспоминать, но при этом удивительно подробно умудрялся описать все остальное. — Что, прям ужалила? Медуза? — качая головой и поднимая седые брови, переспросил Николай. — Еще как, во, гляди, — Юра чуть отодвинулся от стола и вытянул, уперев пяткой в линолеум, пострадавшую в океане ногу. Босую щиколотку обвивал крапинками узор, как созвездие родинок. — Это вот это вот? — дедушка наклонился, отставив кружку с чаем, и постучал указательным пальцам Юру по подъему стопы. — Во дает, это что ж у них там плавает такое? — Цветочная шляпка, — Юра втащил ногу обратно под стол, поерзал на стуле, придвигаясь ближе. — Я погуглил, пока к тебе ехали. Красивая такая, я тебе покажу потом. — Ну не болит хоть? — поинтересовался Николай. — Не, все уж зажило. Меня Бек спас. Ромашковые салфетки от укусов медуз, представляешь? — снова принимаясь за пирожок, доложил Юра. — Спасибо, Отабек. Когда я узнал, что ты тоже поехал, мне стало спокойнее. Думал, вот и хорошо, будет кому за Юркой присмотреть, — с совершенно серьезным видом сказал дедушка. — Деда! Я ж не дите малое, чтобы за мной присматривать, — не дав Отабеку ответить, возмутился Юра. — А не только за детьми надо присматриваясь, — не меняясь в лице, сказал дед Николай. — Ну что, сладкие еще есть, будете? После обеда Отабек все же отвоевал у Юры и его дедушки право помыть посуду, отправив их смотреть фотографии, а позже и сам к ним присоединился. Было как-то странно находиться в Москве — такой серой и уже почти осенней — и перелистывать снимки, от одного взгляда на которые вспоминалась царившая в Японии жара. Дед Николай только головой качал и ругал Юру за то, что тот не носил постоянно кепку и умудрился обгореть несколько раз по кругу. — Тебя Лилия Павловна не узнает. Черный весь! Ба, а волосы-то, — дедушка подцепил пальцами кончики Юриных волос, сцепленных резинкой на затылке. — Я без света-то и не разглядел, думал, кажется. Юра мотнул головой. — Деда, ну прекрати! — И лицо-то какое серьезное везде! — Деда, я щас тебе ничего показывать не буду! — А Виктор как похорошел! Отабек тихо смеялся и почему-то по-прежнему не мог до конца поверить в то, что лед, тот самый, который разошелся паутиной трещин год назад, начал вдруг снова становиться целым и надежным. * * * — Умаялся, бедный. А говорил, что не устал, — дед Николай передал Отабеку кружку с чаем и опустился в старое, но очень чистое и уютное кресло, которое — Отабек хорошо помнил — Юра все порывался выбросить и заменить, но дедушка стоял на своем. Мое кресло и все. Юра как-то совершенно незаметно вырубился под «Служебный роман», который показывали по телевизору. Его голова лежала у Отабека на коленях, одна рука свисала с края дивана. Волосы растрепались и прикрывали половину лица. И правда почти белые. В Японии было не так заметно. — Устал, да, — кивнул Отабек, с наслаждением вдыхая горячий пар от чая. — Нагулялись, — протянул дедушка, отхлебнул из своей кружки. — Молодцы, что съездили, я уж и не помню, когда Юра последний раз отдыхал нормально. Вечно серьезный прям такой. Я думал, подрастет, хоть более спокойно ко всему относиться будет. Но ни в какую. Весь в мать. Отабек покосился на полку с фотографиями. Юра и правда был похож на свою маму. Как выяснялось, не только внешне. — А ты как, Отабек? Как родители? Сестренка? — поинтересовался Николай, отставляя кружку на журнальный столик. — Спасибо, все хорошо. У Сары начинается последний год в школе, там сейчас такая суматоха. — Могу представить. Молодец какая. Красавица — Юрка мне показывал. — Да, — Отабек опустил взгляд, улыбнулся. С дедом Николаем всегда было уютно и спокойно, пусть они и виделись лично всего пару раз до этого. —Ты береги их, береги, — продолжил тот. — Семья — это самое главное. Сначала хоть и кажется, что важнее друзей и карьеры нет ничего, потом все равно приходит осознание, что ценное по-настоящему — именно семья. Семья, да. Отабек был с ним полностью согласен. Люди приходят и уходят, но это — это остается навсегда. И случается в жизни такое, что никому и рассказывать не хочешь. Или не можешь. Только вот этому маленькому кругу лиц, который... — Правда семья — это же не всегда по крови, — задумчиво сказал дед Николай. Нахмурился. — Вот Нина у меня была, мы с ней всем друг с другом делились. Вот представляешь, до сих пор могу что-то делать или по улице идти, и нет-нет, а возникнет мысль, что надо бы ей что-то рассказать. Поговорить. Да что я вру, я и разговариваю. Мысленно так прокручиваю в голове — не отделаешься уже от этого. Уж семь лет, как нет ее, а так ярко ее помню. — Мне жаль, — тихо сказал Отабек, мимолетно поглаживая Юру по плечу свободной рукой. Просто захотелось коснуться. Почувствовать, что он не делся никуда, не приснился и не привиделся. — Зато вот Юрка — опора моя. Что бы я без него делал, не представляю. В одном он от матери точно отличается — ветер в голове у него есть, но и тот с характером. Не поспеваешь за ним, но если б меня спросили, могу ли я голову на отсечение дать, что он сделает то, что обещал — я дам. — И я тоже, — согласился Отабек. Никто бы про Юру лучше не сказал. Все то, что он и сам про него всегда думал, просто не облекал в слова. — Я рад, что есть кто-то еще, кто это знает и в это верит, — дедушка Юры глянул на экран, где бесподобная Алиса Фрейндлих слушала Пастернака от своего подчиненного. "И прелести твоей секрет разгадке жизни равносилен". — У вас замечательный внук, правда, — сказал Отабек, глянул еще раз на Юру, который даже не шевелился — так и лежал в той позе, в которой заснул. — Спасибо, — с неприкрытой гордостью в голосе отозвался Николай. — Ты хороший человек, Отабек. Хоть я и плохо разбираюсь в людях, как и Юра, кстати. От меня это унаследовал. Все время всем верил, пока не разучился. Вон как тогда в пятнадцать обжегся, всем хватило. Но с тобой это очевидно, и я знаю, что не ошибаюсь. И он тоже. Снова эта фраза. "Хороший человек". Разве? Хорошие люди уходят от тех, кого любят больше всех на свете? Оставляют вот так? Хорошие люди разбивают об стену любимую кружку матери просто потому, что она оказалась в руках в тот момент, когда сестра неаккуратно что-то сказала о бабушке? Ведь и такое было. — Зря ты так задумался. Это правда. Я слышал о твоей бабушке, мне очень жаль, — тихо сказал дед Николай. — Ты глава семьи, на тебя как-то сразу все навалилось, мне это знакомо. И делать ошибки, когда просто не знаешь, куда деть то, что легло на твои плечи — это нормально. Главное здесь — не отталкивать тех, кто хочет тебе помочь, кто хочет позаботиться или просто поделиться своим теплом. Юрка он балбес, конечно, взбалмошный, но он очень искренний. Если он говорит, что переживает, это не просто он там нервничает или думает, это значит, что у него Хиросима та самая в голове. И так, как он тогда волновался за тебя, он ни за кого и никогда не волновался на моей памяти. Так что позволь мне от старшего поколения дать тебе совет — не упрекай себя в том, что ты что-то не так сделал или сказал. Не тебе этим заниматься, уж точно не тебе, — дедушка Юры взял в руки свою кружку, отпил чай. Отабек посмотрел на свою, которую так и держал, забыв про нее на время. Остыла уже. Юра во сне поводил носом по своему запястью, убирая мешающие волосы. Сердце сжалось при одном взгляде на него. — Спасибо вам. Для меня это очень много значит, — произнес Отабек, несмотря на спазм в горле — было ощущение, будто чьи-то невидимые пальцы обхватили шею плотным кольцом. — Не за что, сынок, — отозвался дед Николай, переводя взгляд на экран телевизора. Отабек сглотнул и невесомо погладил Юру по волосам. — Я уже, я щас встану, пять минуточек, — пробурчал тот. — Знаешь вот это: "Видели все на свете мои глаза — и вернулись к вам, белые хризантемы"? Японская лирика. Иссё, кажется, — не отрываясь от телевизора, сказал Юрин дедушка. — Очень красиво. Очень. Что-то вдруг вспомнилось. Отабек прикрыл глаза, когда перед ними все начало вдруг размываться, как под водой. Слезы сейчас точно ни к чему, но разве их можно всегда контролировать? Любимое стихотворение его бабушки. Отабек не удержался и взял Юру за руку. Тот, не открывая глаза, переплел с ним пальцы. * * * — И как меня так вырубило? Я ж вроде выспался, — зевая и пошатываясь, бурчал Юра, разбирая в темноте диван в комнате. — Юр, я, может, в гостиной посплю, как раньше? Неудобно как-то, — Отабек стоял, не зная, куда деть руки — Юру хотелось обнять и не отпускать, пожалуй, вообще никогда. Слова не всегда можно было подобрать или произнести, но удержаться от прикосновений было практически невозможно. — Может, ты еще номер в отеле снимешь? — Юра повернулся к нему, замерев с уголком одеяла в руке. — Прекрати! Дедушка ко мне все равно не заходит никогда. В комнате было темно, в широкое окно проникал только свет от уличных фонарей. И здесь тоже все осталось неизменным — как тогда, в тот день. Когда мир пошел паутиной ледяных и острогранных трещин. Отабек глянул на небольшой шкаф со стеклянными полками. Золотая медаль Гран-при с того самого года поблескивала из полумрака, как монетка. Внимание Отабека вдруг привлекло еще что-то серебристое и круглое рядом, что стояло вертикально, упираясь в заднюю стенку шкафа, чтобы не упало. Он подошел ближе и разглядел диск. "Welcome to the Madness” — его рукой. "S” еще плохо уместилась и была какая-то кривая. Юра еще тогда смеялся над ним. "Вот размахнулся, теперь у меня червяк какой-то на диске", — бурчал он. Диск был склеен скотчем в нескольких местах, из-за чего казался неровным. Трещины между плотно подогнанными частями были острые и прямые. — Я его тогда уронил. Со стола. Ну, в тот день, — раздался голос Юры совсем рядом. Отабек повернул к нему голову. Так вот что тогда упало с таким звуком, будто разлетелось вдребезги. Вместе с ними самими. — Я помню, — сказал Отабек. Юрино "хорошо" снова всплыло в памяти. "Хорошо", — и все, будто перегорели все лампочки. И больше никогда ничего не будет. И как хотелось попросить его сказать что-нибудь, хоть что-нибудь. Чтобы отговорил. Чтобы наорал. Обозвал самыми последними словами, только не соглашался на этот бред. Бред, который тогда казался во благо. Отабек притянул Юру к себе и обнял изо всех сил, зарылся носом в приятно пахнущие, спутанные со сна пряди. — Ты его склеил? — Да. В ту же ночь. Сидел и клеил. Может, не надо было, это же просто диск, но я хотел... чтобы осталось что-то, понимаешь? — обрывочно произнес Юра, поглаживая его ладонью по затылку. — Прости меня. Пожалуйста, Юр. Прости. Отабек потерся щекой о его волосы, надеясь, что Юра не заметит, что у него по лицу текут слезы. И не было этому объяснения. Все было хорошо. Абсолютно все. Все ведь наладилось. Но почему-то лишь только сейчас появилось ощущение, что он все сможет. Они смогут — вместе. И что действительно, как оказалось, ошибки можно исправить. Не целиком, но хоть немного. Полынья, прорубленная ледоколом, вновь зарастет, а ледяной покров на воде станет ровным и крепким. — Все хорошо. Даже не так, все просто круто. Да? — шепнул Юра. — Да. У тебя уже есть музыка на гала в этом сезоне? — Есть. Но, кажется, я знаю, к чему ты клонишь.