В твоей тени

Маша ждала этого дня уже несколько недель. Казалось, что она была самим воплощением нетерпения. Отснятая плёнка копилась на отдельной полке, там же лежали и несколько исписанных тетрадей с примерным сценарием альбома. Маша, каждый день возвращаясь домой, откладывала материал в сторону, как ребёнок, предвкушая выходные, на которых наконец-то сядет за проявку. Каждый вечер она проводила маленький ритуал, который бы мог рассказать о ней больше, чем десятки написанных биографий. Каждая камера проходила тщательную проверку и починку, если она требовалась, затем, аккуратными, но точными и уверенными, как у хирурга, движениями девушка вынимала плёнку, подписывала каждую ленту, определила ей место на полке, делала заметки в тетрадях, намечала планы на завтра. У каждой камеры было своё почётное место. Раритетный «Ленинград» и легендарный «Зоркий-4», несколько поколений «Киева», всевозможные «Зениты» и два «Алмаза»: 102й и 103й. У каждого из них была своя история того, как они попали на эту полку. К сожалению, Маше никогда не представлялся шанс хоть кому-нибудь рассказать об этом. Она не помнила, чтобы хоть раз гости приходили сюда, в её маленькую квартирку, а не в их с папой куда более просторные апартаменты. Стоит сказать, что Маша никогда не садилась за стол, не приведя свои инструменты в идеальный порядок. Но порой этот процесс так увлекал девушку, что она и вовсе забывала поужинать и ложилась голодной, перебирая в голове кадры со съёмки. Но у неё была своя, тайная и сокровенная радость, которой она отдавалась полностью раз или два в месяц. Проявка плёнки. На выходные её кухонька превращалась в настоящую фотолабораторию: на кухне появлялись специальные тёмные шторы, специально сшитые из самой плотной ткани, из под кровати доставались бачки, стол был уставлен растворами и фиксаторами. Проявка фотоплёнки требует максимальной сосредоточенности и ни в коем случае не прощает небрежности: стоит отвлечься и передержать плёнку в растворе – момент упущен, и кадр навсегда испорчен. Этот процесс со стороны казался максимально сложным и непонятным, но Маша любила его всей душой, знала все тонкости этого дела, а потому ждала выходных, как любой ребёнок ждёт заветного похода в цирк или зоопарк. И вот, сегодня был как раз такой день. Маша была готова за полчаса до обычного времени. Повинуясь праздничному настроению, она надела одно из своих любимых цветочных платьев, сверху отцовский, широкий пиджак, и даже волосы сегодня повиновались и легли в «корзинку». Дорога до Дворца Спорта показалась ей короче обычного, ноги сами несли её вперёд, а в голове только и билась мысль: «Быстрее, быстрее, быстрее». Быстрее бы этот день закончился, чтобы она смогла вернуться домой. В зал она вошла в самом приподнятом настроении, мысли её были далеко и принадлежали полностью фотографии, и поэтому привычная скованность ушла на второй план. Команда выстроилась на перекличку, и Гаранжин, увидев приближающуюся девушку, вместо того, чтобы приветственно кивнуть, как он обычно это делал, громко поздоровался: --Доброго утра, Мария Андревна. От тренера не укрылось необычное изменение во всегда тихой и замкнутой девушке, которая так легко, и почти в припрыжку, шла к трибунам. -Самого что ни на есть доброго, товарищ тренер, - необычно звонко ответила Маша, и улыбка просто не могла покинуть её лица. На трибуны её проводили с десяток заинтересованных взглядов, в том числе и серый-льдистый-почти-небесный. Паулаускас намеренно ткнул друга локтём в живот, заговорщически переходя на шёпот: --Видел, - он указал взглядом быстрых глаз на поднимающуюся фигуру, - Смотри, как светится. Белов как и всегда ничего не ответил, только повёл плечами, мол, его это не касается, хотя сам тоже хотел узнать, что заставило её так улыбаться. Почти так же, как и ему, тогда, в аллее. Воспоминания о вечере, когда он позволил себе вернуться за ней и проводить до дома, ворвались в голову, но выражение лица его, напротив, стало ещё серьёзнее, чем обычно. -Уж не ты ли этому причиной, - хитрые глаза литовца пытались перехватить взгляд друга, но тот упорно смотрел только на тренера, который озвучивал план тренировки. -Серый, неужели уже успел… -Не говори ерунды, - резко отрезал Белов, поворачивая голову к товарищу по команде, - И вообще прекрати об этом. Не о чем говорить. Не о чем. Модестас ухмыльнулся, понимая слова Сергея, как и всегда, по своему. Потом бросил задумчивый взгляд на девушку, бегло перевёл его на Белова, и снова загадочно улыбнулся. От Сергея это, конечно же, не укрылось. Но во взгляде друга он смог прочитать только это: «Говори что хочешь, но я то не слепой, и мы ещё точно к этому вернёмся». Закатив глаза, Белов был несказанно рад прозвучавшему свистку, ознаменовавшему начало тренировки. И всё же, взгляд его то и дело искал и находил Машу, которая сегодня, только слепой бы не заметил, была где-то далеко. Она фотографировала, так же, как и всегда перемещалась по площадке, но было что-то неуловимое в её движениях, какое-то скрытое нетерпение. Она была необычно разговорчива сегодня, и почему-то именно это нервировало Сергея больше всего. В короткие перерывы между упражнениями к ней подходили игроки сборной, садились рядом, заглядывали через плечо в её тетрадь, где она что-то увлеченно записывала и чертила, комментировали, спрашивали, хвалили. Но что было ещё более странно: девушка не замыкалась, она, пусть немного стеснённо, но отвечала, с благодарностью принимала любую похвалу, с энтузиазмом отвечала на вопросы о фотографии и репортаже и даже, что Белов, как он ни старался, не мог не замечать, смеялась над шутками баскетболистов. Но она не смотрела на него, только изредка он ловил на себе её задумчивый взгляд, но она смотрела как тогда, в их первые тренировки, сквозь него. Сергей не мог себе этого объяснить, но от этого пустого, не сосредоточенного взгляда становилось…Досадно? В голове всплывал совершенно другой взгляд, тот, что она дарила ему всю прошедшую неделю, когда она всё-таки допустил её до вечерних тренировок. Парадоксально, но когда они оставались одни, не замечать её было легче. Он знал, что она здесь, знал, что смотрит на него, и от этого становилось спокойнее. Откуда в этой ситуации могло взяться спокойствие – ответа на этот вопрос у Белова не было. Точно также он не мог ответить самому себе, почему ему так хотелось ловить на себе этот её взгляд, когда она, отложив камеру и опустив голову на руки, следила за его движениями с таким неподдельным восхищением и интересом. Сергей никогда не был тщеславным, но отсутствие именно этого взгляда он ощущал очень остро, практически кожей. Поэтому, когда к Маше, которая сидела в первом ряду трибун, подошёл окончивший пробежку Едешко, поставив свою руку около её плеча, как бы нависая над ней, Белов непроизвольно дёрнулся. Сергей прекрасно видел этот-как-я-его-понимаю-взгляд, которым Едешко прошёлся по линии ключиц, спускаясь ниже и ниже, к её ногам. Но ещё он видел и то, как Маша, смущаясь и совершенно стесняясь, инстинктивно прижала камеру к себе ближе, испуганными глазами смотрела на возвышающегося над ней баскетболиста. Кажется, он сказал ей что-то. Кажется, она улыбалась. Белов почувствовал в себе столько непонятно откуда взявшейся злости, что даже Паулаускасу было сложно тренироваться с ним на равных: Гаранжин, тонко почувствовав настрой своего форварда, всячески способствовал усилению темпа тренировки. Они брали в полтора-два раза больше нагрузки, должны были бежать ещё быстрее, отработать три типа подачи, вместо привычных двух. Белов, наконец-то измученный тренировкой, буквально упал на скамейку, и взгляд-предатель, тут же нашёл её на противоположной стороне поля. В зале казалось слишком жарко. Маша сняла с шеи фотоаппарат, подняла взгляд и начала снимать с себя пиджак. Глядя на него. Глаза в глаза. Ловкие пальчики расстёгивали пуговицы одна за другой, обнажая тонкие руки, выступы ключиц, углубление груди и такую нежную на вид шею. Сергей не покраснел только потому что и так уже был красный из-за интенсивного темпа тренировки, резко закашлявшись и также резко встав, он сделал несколько неуверенных шагов в сторону, избегая смотреть в её сторону. Да что она делает? Здесь. При всех. А девушке, казалось, вообще не было ни до чего дела. Она не видела и не слышала ничего и никого вокруг себя. И, пусть Сергей бы в это никогда не поверил, но в её действиях не было никакого подвоха. В тот момент, когда она начала снимать пиджак, ей в голову пришла идея об одном эксперименте с разными типами проявителя, и все посторонние мысли вылетели из головы, включая и ту, что следовало бы, наверное, отвернуться от Белова, с которым они встретились взглядами. Маша считала часы, минуты и, наконец, секунды до окончания тренировки. Сегодня Гаранжин не стал задерживать свою команду, она, в основном благодаря стараниям своего форварда, сегодня выложилась по полной. Маша пулей вылетела из зала, даже не попрощавшись. Сергей только и успел обернуться на звук хлопнувшей двери, за которой так молниеносно скрылась девушка. Просто ушла. Как будто и не было этой недели, когда он, возвращаясь в зал после небольшого перерыва, уже знал, что она сидит на трибунах – ждёт его. Упрямая девчонка: приходила несмотря на его враждебные взгляды, с каждым разом спускаясь на несколько рядов ниже. Всё это время они вряд ли сказали друг другу и пару предложений, иногда обменивались любезностями и парой ничего не значащих слов. Был зал. Был Баскетбол. Он играл. Она снимала и смотрела. И, кажется, этого было достаточно. Но тогда почему она так быстро ушла сегодня? Почему не осталась? Сергей окончательно ушёл в себя, проводил ребят до раздевалки, а сам вернулся на площадку. Нужно было выбить все мысли из своей головы, а лучше всего с этим мог помочь только баскетбол. Слишком много недо-слов было сегодня между ними, слишком много пере-взглядов. В его жизни вдруг стало слишком много её. И это отвлекало. На площадке появилось вдруг не только он, мяч и кольцо, но и мелкая, заводная, надоедающая своим постоянным присутствием и необходимостью видеть деталь. И этой детали он не мог позволить сбить работу всего механизма. И пусть хотелось совсем другого. Пусть. Рюкзак с утяжелителем на плечи, и пусть весь мир горит. Мяч. Бросок. Кольцо. По новой. Тяжёлое дыхание. Капли пота на лбу. Привычным движением убрать волосы. Сильные руки. Уверенные движения. Мяч. Паркет. Мяч. Ноги-пружины. Визг кроссовок. Толчок. Взлёт. Невесомость. Полёт. Кольцо. Мяч. Попал. Дыхание сбилось. Мысли? Ни одной. Боль в мышцах такая сладостная, что нельзя подобрать верных слов. Доволен. Доволен собой. Успел, взял за горло эту слабость. Может – может ещё играть так, как никто, бегать, как никто и забивать, как никто до него. Белов уже направлялся в раздевалку, как вдруг заметил оставленный на одно из дальних скамеек фотоаппарат. Идея пришла в голову быстрее, чем здравый смысл успел её отвергнуть. Он просто отнесёт ей его, потому что это правильно, а вовсе не потому что так хочется. Всё ещё тяжело дыша, Сергей взял фотокамеру в руки, и, невольно ускоряя шаг, направился к выходу. Тяжёлые тучи собирались в небе – осень вступила в свои права, где-то за городом слышалась гроза. Воздух стал пуст и свеж, и сомневаться не приходилось: будет ливень. Под поднимающийся ветер Сергей шёл-бежал-и-снова-шёл, вспоминая их маршрут. Где в этот момент были его сомнения и причины не идти к ней? Он хорошо запомнил дом и подъезд, до которого проводил её. Но квартира? Она упиралась, говорила, что на второй этаж саквояж сможет поднять сама. Он тогда дождался, пока на её кухне зажжётся свет и только потом ушёл. Значит, окна квартиры выходили во двор. Сейчас в квартире свет был выключен, а окна, кажется, наглухо зашторены. -А что если она не одна? – вдруг подумал Сергей, озарённый внезапной догадкой. Мысль неприятно его удивила, и он представил, как глупо бы выглядел, стоя на пороге с камерой в руках. Это бы конечно многое бы объяснило: и спешку, и приподнятое настроение, но это была бы не та Маша, которую он знал. Хотя, он не понимал, знал ли её вообще. Прекрасно понимая, что возвращаться с пустыми руками, когда был проделан такой долгий путь – глупо, Сергей ещё раз задрал голову, вглядываясь в темноту её квартиры, вздохнул и зашёл в подъезд. Быстро поднявшись на второй этаж, он постучал в дверь Машиной квартиры, звонить он не стал, девушка могла спать. Подождав с минуту и не получив никакого ответа, Белов был готов головой постучаться в эту самую дверь от осознания, как глупо он сейчас выглядел. Он положил руку на дверь, собираясь с мыслями, как вдруг дверь скрипнула, и Сергей понял, что дверь вовсе и не заперта. Недолго колебаясь мужчина вошёл внутрь: -Маша? – неуверенно окликнул мужчина, неясное чувство тревоги неприятно зудело между лопаток. Если бы девушки не было дома или бы она спала, Маша бы наверняка закрыла дверь, но если она дома, почему не отзывалась? Он остановился, прикрывая за собой дверь. Спустил спортивную сумку с плеча и прислушался, разглядеть в кромешной темноте ничего не получалось. Откуда-то доносились странные приглушённые звуки, вроде шелеста бумаги или капающей воды, но понять действительно ли он слышит это, или ему всё кажется, Сергей не мог. Вытянув руку в сторону он попытался нащупать выключатель, но когда его рука уже нащупала заветную кнопку, что-то случилось. -Нет, нет, - откуда-то сбоку прозвучал испуганный голос, - только не включай! В темноте на него налетело маленькое тело. От неожиданности Сергей не устоял на ногах, сначала он ощутил спиной вешалку с верхней одеждой, а потом и то, что она упала вместе с ним. Действуя скорее инстинктивно, он сильнее прижал к себе Машу, и они повалились на пол вместе. Всё произошло так быстро, что они оба, кажется, не успели ничего понять. Сергей не чувствовал ни удара от падения, ни упирающихся в лопатки крючков вешалки, он всем телом чувствовал приятную тяжесть девушки, которая, упав на него, всё еще не могла даже привстать. В нос ударил резкий запах чего-то химического, старой плёнки и свежей выпечки. Её волосы приятно щекотали шею. Наконец, она смогла вытянуть руки и поставить их по обеим сторонам от его, Сергея, головы. Поза получилась, мягко говоря, не двусмысленная. Их лица разделяло не больше десяти сантиметров: Сергей не только чувствовал её вмиг сбившееся дыхание, но и чувствовал, как тело охватывает дрожь. Его руки всё ещё обхватывали её, и поняв это Сергей подумал: -Хорошо, что темно, - лицо его, он знал, покраснело. Желание расцеплять руки таяло с завидной скоростью. Маша неотрывно смотрела ему в глаза, он думал, что больше они просто не могут быть: абсолютно чёрные в этой кромешной темноте, они не давали свободно вздохнуть или отвести взгляд. -Хорошо, что темно, - подумала Маша, взглядом проходясь от высокого лба к глазам, в которых не было ни привычной серьёзности, ни даже намёка на смех, по линии скул и носу, тёмным усам и, конечно же, губам. Это выражение в его-серо-льдистых-почти-голубых сбивало с толку. От него не укрылось это движение глаз, и в горле всё разом пересохло. Сколько они вот так пролежали. Сколько времени прошло? Три секунды, не больше. Этому нельзя дать произойти. Расстояние сокращается на миллиметр. Этого не будет. Руки удобнее ложатся на её талию. Ты погубишь её. Ещё раз смотрит в эти чёрные-звёдное-небо глаза. Нет, это она погубит тебя. На миг кажется, что она делает робкое движение вперёд. Контроль. Контроль. Контроль. Её пальцы легонько, почти невесомо коснулись щеки. Контроль полетел ко всем чертям. Трёхочковый прямо в корзину. Он сделал движение первым, просто закрыв глаза, отдаваясь этой темноте. Его губы коснулись её. Взрыв сверхновой. От неожиданности она выдохнула, не разрывая поцелуя. Он думал, что умрёт, прямо там, лёжа на полу, в коридоре маленькой хрущёвки. Но он сгорел ещё не одну тысячу раз, когда почувствовал, как она робко ответила ему. Ощущать её губы на своих было больше, чем он мог себе позволить и гораздо меньше, чем он действительно хотел. Дыхание становилось сбивчивее, и руки скользили по её спине выше и выше… -Сергей? – раздался в полной тишине её тихий голос. Голос и испуганный взгляд отрезвили мгновенно, вмиг прогоняя это волшебное наваждение. Маша приподнялась повыше, опускаясь на пол. И как будто бы стало легче дышать. И как будто бы легче, свободней, и всё же. Желание протянуть к ней руку пришлось останавливать титаническими усилиями воли. -Я не знал, что ты дома, - браво, фразы глупее придумать нельзя было бы даже, если бы над этим работало целое бюро. Он не видел её лица, хотя сейчас ничего не казалось важнее, чем увидеть её. Просто чтобы убедиться, что они всё сделали правильно. Нет. Чтобы убедиться, что он ничего не испортил. За окном раздался гром. Девушка молча поднялась на ноги, Сергей поднялся за ней – ему было до невозможного важно, чтобы она сказала хоть что-то. -Я принёс твою камеру, - сделал он ещё одну попытку, - Ты оставила её в зале. -Я искала её, - не оборачиваясь, - Спасибо. -Маша?.. – сердце щемило от желания развернуть её к себе. -Дай руку, - тихо, почти полу-звук и маленькая протянутая ладонь в воздухе. Он, принимая правила её игры, взял её руку своей ладонью, делая аккуратные шаги за ней. Они остановились посредине комнаты, Маша выпустила руку, делая пару шагов назад. Зажегся свет, точнее небольшая лампа в углу, у дивана. -Прости, свет на кухне и в коридоре пока нельзя включать, - Маша упорно смотрела в пол, не зная о том, что именно этот-не-могу-поднять-глаз-взгляд подкашивал выдержку баскетболиста больше всего, - Сначала нужно убрать реагенты и необработанную плёнку. -Нет, - попытался исправить ситуацию Сергей, который, как в любой типовой квартире чувствовал себя неуютно, из-за размеров буквально всего, - Я, наверное, отвлек тебя. Прости меня, я пойду. Трудно представить себе что-то, что могло бы сделать ситуацию ещё более неловкой. Маша стояла лицом к окну, щёки её пылали. Ладонь она прижимала к губам, которые просто горели, так что дышать было больно. Спиной ощущая на себе чужой взгляд, она паниковала ещё больше: что ей сделать? Сергей в который раз за сегодняшний день вздохнул: он ведь изначально знал, что не имел права ни на что. Ни тем более на поцелуй. На что он мог надеяться, поступая так? Гнусно. Ощущение неправильности не покидало. Между ними было несколько метров, и это было намного больше, чем требовалось им двоим. Он попытался позвать ещё ещё раз, но не смог. Имя застряло в горле, вырвавшись ещё одним вздохом. Он всё испортил. Не попрощавшись, он вышел из комнаты в тёмный коридор. Передвигаясь на ощупь, он нашёл на полу свою сумку, поднял её и взялся за ручку двери. --Останься, - тихий голос сзади, полушёпот и недокрик из абсолютной тишины. Вот так просто. Останься. И он остался.