В твоей тени

Треклятые-17-почти-18-дней остались в прошлом. И если эти дни тянулись медленно, как смола, в которой застряли оба, то следующий месяц пролетел со скоростью забиваемого мяча или щелчка затвора камеры. Увядающая осень отошла на второй план, когда эти двое гуляли по залитой фонарным светом Москве. График тренировок не предполагал походы в театры, на выставки и в кино, но разве влюблённых это когда-нибудь останавливало? Более чем скромные посиделки на кухне казались гораздо важнее шикарных ужинов в кафе, а проявка фотографий вместе ни шла ни в какое сравнение даже с самой изысканной опереттой. Их тайными свиданиями на самом деле были поздние тренировки Белова, когда двое оставались одни. Сергей отрабатывал удары и подачи, тренировался вдвое интенсивнее, чем раньше и всё равно не чувствовал даже половины той усталости, что испытывал раньше. Его как будто подменили, и вечно угрюмому и серьёзному Белову было сложно сдерживать улыбку, когда он смотрел как девушка делает вид, будто бы не смотрит на него во все глаза. Когда она смущалась, замечая на себе его испытывающий и прямой взгляд. Когда, раскрыв рот, замирала, наблюдая за особенно красивым прыжком. И, чёрт возьми, Белову, который всегда ругал своих товарищей по команде за «показательные выступления» перед девушками, самому хотелось впечатлять. И он впечатлял. Складывал дополнительный груз в рюкзак, отрабатывал несколько видов подач, проводил целую серию ударов, усиляя темп и не снижая скорости. Чтобы потом, по окончании тренировки, вытирая майкой пот с лица, подойти к ней и увидеть неподдельное восхищение во взгляде. Почувствовать робкое движение её руки, убирающие волосы с его лба, нависнуть над ней, закрыть глаза и ощутить лёгкий, почти невесомый, поцелуй. Мальчишество? Пусть. Изменения в себе удавалось скрывать от большинства игроков сборной. В это большинство, конечно же, не входил Модестас Паулаускас. Литовец терпением никогда не отличался, а поэтому решил переговорить с другом с глазу на глаз. И сделать это он решил на вечерней тренировке, прекрасно зная о том, что Белов остаётся ещё на несколько часов на площадке после окончания общих тренировок. Дождавшись, пока все игроки сборной уйдут из раздевалки, Паулаускас, оставшись в спортивной форме, вернулся в зал. Вернулся – это сильно сказано. Точнее, застыл на входе, громко и долго ругаясь на литовском. Не сложно догадаться какой именно момент испортил Модестас: двое тут же отпрянули друг от друга. У Белова сбилось дыхание, и он, бросив быстрый взгляд на Машу, которая, наоборот, кажется, вообще не дышала, подошёл к товарищу, под локоть уводя его из зала. -Ты что это вытворяешь? – не унимался Паулаускас, мастерски выражая своё недоумение, мешая ругательства на литовском и русском. Многие из них были настолько витиеватыми, что Белов был не до конца уверен, что понимает их смысл. Насильно впихнув друга обратно в раздевалку, Белов закрыл дверь на щеколду, чтобы им уж точно никто не смог помешать. Паулаускас и не думал прекращать: -И ведь главное с кем?! Серый, ты мне скажи, ну вот на кой… -Модя, угомонись, - примирительно сказал Белов, садясь на скамейку. -Чёрта с два, - литовец приложил немало сил чтобы проговорить фразу, - У всех под самым носом - тебе кровь в одно место ударило или мячом последние мозги вышибло? А если бы это не я зашёл, а Гаранжин? Устроили тут дом свиданий. Нет, как мужчина, я тебя понимаю – всем иногда нужна смена деятельности. Но как друг отказываюсь понимать, почему именно она? -Патиму иминна она, - передразнив смешанный акцент друга, Белов устало откинул голову назад, - Потому что, Модя, потому что. Повисла тишина. Паулаускас ходил из одного угла раздевалки в другой, шипя себе под нос все многоэтажные конструкции, которые приходили на ум. Сергей, сквозь прикрытые веки наблюдал за другом, и про себя посмеивался. Выходит, все его подколы были не мимо, а прямо в цель. Вот только теперь Паулаускасу было совсем не смешно. Нарезав ещё несколько кругов, литовец сел на скамейку напротив Белова, смотря на того во все глаза. -И давно? -Давно. -И серьёзно? – недоверчиво продолжил допрос Паулаускас, в глазах которого во всю плясали черти. -Серьёзно, - через силу произнёс Белов. -Вот и дурак, - сделал вывод Модестас, закидывая одну ногу на другую, - Я тебя понимаю: и желание, и потребность в том, чтобы восхищались. Не смотри ты так, видел я как ты забиваешь, когда она на тебя смотрит, - ответил он на немой вопрос в глазах друга, - Но ты пойми, если затянешь, если у вас действительно серьёзно - тебе же хуже. Тут уже просто так не уйти. -С чего это мне понадобится уходить? -Потому что женщина всегда ревнует, - как маленькому объяснял Паулаускас, - Тебя, кроме как к баскетболу, ревновать не к кому. Рано или поздно, она встанет между вами, и всё, пиши – пропало. -Модя, ну вот с чего ты это взял? -С того, что сначала ей просто захочется больше проводить с тобой времени, потом начнётся: «А почему мы в кино не ходим? А почему в театр меня не водишь». После любимая песня «Ты меня совсем не любишь», после неё коронная «Выбирай, что тебе дороже». И тут, что бы ты не выбрал – всё равно проиграл. Поэтому нужно брать своё быстро и также быстро уходить, пока совсем не влип. -Интересная у тебя логика, Модя, - сказал Белов, поднимаясь. -Я тебе, как другу, говорю, - поднялся Паулаускас, - До добра она тебя не доведёт. Повосхищается-повосхищается и всё. Либо ты бросишь, либо тебя. В обоих случаях, как игрок, ты выбываешь. По мне, так уж лучше первому. Больно, зато быстро. А то рискуешь проснуться с ножичком в спине. Они стояли друг напротив друга, не говоря больше не слова. Паулаускасу было ещё много что сказать, но он видел, что друг и так его услышал. Понял или нет – он не знал, но точно услышал. Мысль о том, что для Маши он ценен не как человек, сам по себе, а как звёздный игрок, неприятно уколола. Пока он не заметил в ней ничего из того, о чём говорил Модестас, но по его же словам, это только пока. -Если кому из сборной расскажешь… - угрюмо начал Белов, глядя другу в глаза. -Ты чего, Серый, - Паулаускас подошёл к другу, положив руку ему на плечо, - Ты конечно дурак, но влюблённый. А влюблённым дуракам, как говорится, нужно помогать. Глядишь, и пронесёт ещё. Модестас сказал так только отчасти потому что верил в свои слова, но отчасти оттого, что не хотел портить отношений с другом, который, он видел, затаился обидой. В конце концов, может с этой девушкой всё будет по-другому. Да и влюблённый Белов – это совершенно исключительное зрелище. -Вы уж в следующий раз поосторожнее только, - уже через смех шутил Модестас, - Ты, Серый, конечно нашёл место, где с девушкой обжиматься. Получив дружеский толчок под рёбра, Модестас звучно рассмеялся, глядя на залитое краской лицо Белова, который уже понимал, что обречён выслушивать все подколы в свой адрес. Неделя перед первым международным выездом пролетела незаметно: Гаранжин был недоволен состоянием сборной, всё время дорабатывая стратегию тренировок. Времени, чтобы проводить его с Машей оставалось всё меньше, но девушка в ответ на его неуклюжие извинения, только говорила, что всё понимает. Ему стало казаться, что она намеренно его избегает, уходя с тренировок до их окончания, чтобы ему не приходилось её провожать. Он думал о причинах её поведения, но пришёл к выводу, что таким образом он проявляет заботу, в этой ситуации уступая своё место баскетболу. Он был благодарен этому пониманию, но что-то внутри неприятно кольнуло, и он пообещал себе, что они обязательно останутся наедине после соревнований, может быть, даже проведут вместе несколько дней, свободных от тренировок. Он настолько успокоил себя этой мыслью, что смог полностью погрузиться в игру и процесс тренировок. Настолько, что даже не заметил, что на последней тренировке, за день до выезда Маши не было. Ещё в начале недели они договорились, что встретятся не у её дома, а на общем сборе перед дворцом спорта. Поэтому её отсутствие беспокойства у него не вызвало, а зря. Сбор был назначен на раннее утро. Но несмотря на это, у Дворца спорта помимо самих спортсменов собралась целая делегация родственников и провожающих. И всё-таки в этой толпе не было Маши, и это затягивающееся опоздание тревожило Белова. Баскетболист, изредка отвечая на непрекращающиеся подколы Модестаса о «сбежавшей невесте», всё-таки не сводил глаз с проспекта, ожидая увидеть бегущую в их сторону девушку с тяжеленным саквояжем, прижатым к животу. Гаранжин сверился с часами, недовольно окинул взглядом толпу провожающих, встретился взглядом с Беловым, но тут же быстро его отвёл. -Даю всем три минуты, - громко объявил Гаранжин, двигаясь в противоположную от Сергея сторону. От Белова естественно не укрылось это движение, и от нарастающего напряжение уже першило в горле. -Товарищ тренер, - Белов в два шага нагнал мужчину, - Нашего фотокорреспондента ещё нет. Должны подождать, я уверен, она скоро будет. Кажется, Сергей хотел сказать что-то ещё, но тяжёлый взгляд тренера остановил его. -Она больше не наш фотокорреспондент, - чётко и по слогам проговорил Гаранжин, - Она вообще больше не корреспондент, если хочешь знать. -Что всё это значит, - в растерянности Белов уронил сумку с плеча, - Она не едет? Гаранжин тяжело вздохнул, быстрым движением поднял спортивную сумку и, сильно сжав локоть своего форварда, отвёл Сергея в сторону. -Послушай, Белов, - Гаранжин отдал сумку неподвижному баскетболисту, - Маша не поедет с нами ни сейчас, ни потом. Я не знаю, что там у вас двоих было, но может это и к лучшему. Больше ты её не увидишь. -Я не понимаю, - как будто бы очнувшись, Сергей всплеснул руками, во все глаза смотря на тренера. -А тут и понимать нечего, - будто бы спокойно говорил Гаранжин, - вчера вечером я заходил в директорию за документами для поездки, а там она. Сидит и пишет отказ от проекта, поднялась, положила на стол значок и удостоверение члена союза журналистов СССР. И всё, вот тебе и весь привет. -Она объяснила вам? – не унимался Белов, - Она же должна была хоть что-нибудь сказать? -Ничего она не сказала, - устало вздохнул Гаранжин, - увидела меня, подпись поставила, извинилась и вышла. Гаранжин конечно же многого не рассказал своему лучшему игроку: и не обманул вроде, но и всей правды не сказал. Умолчал он и то, что в кабинете присутствовало ещё два чиновника, с одним из которых он уже имел неудовольствие встречаться на их тренировочной площадке, не стал говорить и того, что по щекам Маши текли горючие слёзы, когда ей грубо приказали с отказом отдать своё удостоверение и значок. Не мог он рассказать, как она слёзно просила главу дирекции принять её заявление, несмотря на то, что он отказывался, даже под давлением людей из чиновничьего аппарата. Как девушка утирала позорные слёзы широким рукавом пиджака и то, как она испугалась, увидев, кто именно стал свидетелем этой сцены. А потом не просто вышла, а выбежала из кабинета, оставляя Гаранжина в полном недоумении. На его вопросы никто естественно не ответил, а девушки, когда он вышел в коридор, конечно же, уже нигде не было. Но сейчас рассказать всё как есть – означало подписать и себе, и команде смертный разговор. Гаранжин не был в курсе всего, что между двумя происходило, но и слепым тоже не являлся. Пока Белову это всё шло на пользу, тренер решил не вмешиваться. Но сейчас, чего ожидать от вечно замкнутого 10 номера, тренер не знал. Если бомба уже взорвалась – ничего изменить нельзя, но можно минимизировать последствия. А ещё лучше направить энергию в полезное для всех русло. И Гаранжин прекрасно знал, что придаёт даже больше сил, чем влюблённость. И имя этим чувствам – злость и обида. -Вот так просто, - смотря мимо всего сказал Белов. А вот и тот самый ножичек в спине, про который говорил ему Паулаускас. -Вот так просто, - повторил его слова тренер, - Серый, мне сейчас тебя лечить некогда и некем. Обидно, конечно. Но ушла и ушла, чёрт с ней. Приедем, уже замену поставят, плёнки все она сдала, сам видел. А тебе сейчас не о ней, а о игре думать нужно, понимаешь меня? Не маленький уже, если там что и было… -Ничего не было, - отрезал Сергей, - Едем. Уже через минуту автобус с баскетбольной сборной СССР уехал в сторону аэропорта. Из-под тени деревьев в аллее, его провожали глаза цвета ночного неба.