Основная история
12 февраля 2018 г., 07:18
Примечания:
Арт к фанфику: https://vk.com/album314854601_244219225?z=photo314854601_456239586%2Falbum314854601_244219225
Книга, которую Сома использует как оракул называется "Малый не промах", написана она Куртом Воннегутом
Со временем все люди — и мужчины и женщины — станут ненужными в производстве всех материальных ценностей — любых вещей, пищи, машин, ненужными даже как источник развития новых идей в экономике, инженерии и медицине. И тогда, если мы не найдем оснований беречь людей хотя бы за то, что они люди, почему бы не начать просто уничтожать их, что уже предлагалось не раз? Курт Воннегут. Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер, или Не мечите бисера перед свиньями
В их дурдоме отчего-то всегда праздновали день влюблённых. Причём праздник этот был возведён в столь высокий ранг, что вполне мог бы посоперничать с Рождеством. Должно быть, это было связано с личными переживаниями главврача и по совместительству владельца психушки. Тридцати пациентам, а именно столько лежало в отделении интенсивной терапии, не нужен праздник, в который дегенеративные клинически неадекватные оптимисты радостно бросаются друг другу на шею и дарят валентинки. Всем же давно ясно, зачем этот день был создан. Стимулирующий маркетинг — понятие не такое уж и загадочное. В конце концов, Джим сам уже более полутора лет лежал в коммерческой клинике. Так вот, отделению, где каждый второй пускал слюни после процедуры запрещённого во всём развитом мире электрошока, не нужны были ни амуры, ни Валентин. Возможно, у Фаустуса просто больное воображение, раз он хотел увидеть, как три десятка мужиков в больничных пижамах лобзаются друг с другом и что-то там дарят. Многого подарить они не могли, в клинике почти всё запрещено. Разве что минет в туалете. Это, кстати, тоже было под запретом. За несанкционированное сосание чужого члена строго наказывали. Джим сам как-то попался на этом. Хорошо, что ублюдок симпатизировал ему, если не сказать больше. Маккен отделался малой кровью, по крайней мере, его мозги Клод сберёг, а к саднящей дырке Джим почти привык. Второму парню повезло меньше, его серые клетки были превращены в печёную картошку, и он больше не мог наслаждаться минетом, он вообще больше ничего не мог. Пострадал он ни за что. Ведь не от большой радости и тем более не ради удовольствия Джимми брал у него в рот. Просто ему хотелось отомстить Клоду, который раз за разом доказывал непослушному блондинистому засранцу, кому он принадлежал. «Как будто человек, от которого все отказались, может быть чьим-то, — думал Джим. — Я уже год никому не принадлежу». Мать забыла о нём, хотя какое-то время навещала в самом начале. Отец же посылал чеки. Но Фаустус с какой-то одержимостью втолковывал Маккену, что такая бесполезная блядь как он должна не только осознавать и принимать превосходство Клода над ним, но гордиться своим завидным положением. «Ещё бы, светило медицины, обличитель содомии и её же лекарь любит меня так часто, что я вполне согласен перестать быть геем», — озлобленно думал Джим. Жаль, нарциссичному ублюдку этого объяснить было нельзя, да он бы и не поверил. От Стоуни Пэйна Маккен узнал, что не первый, к кому Фаустус испытывал такие сакраментальные чувства, да и не последний наверняка. В конце концов, чокнутый деспот когда-нибудь убьёт его. Не задушит в порыве страсти, так отправит на интенсивный курс терапии, если Джим не прекратит дурить. А он не прекращал, да и не собирался. Даже если бы высокий забор и дюжина запоров каким-то чудом были бы отворены, куда Маккен пойдёт? К кому? — Пожалуйста, разбирайте валентинки и пишите свои пожелания, — сказал весело Ричи — санитар и личный помощник Фаустуса. Ричи — штатный педрила во всех смыслах этого слова. То есть он и как человек дерьмо и ориентирован был соответственно. Бывают такие нежно-голубые блондины с вьющимися волосами, пухлыми губами, им лишь бы рот свой где пристроить. Джим осознавал собственную похожесть на Ричи, наверно, поэтому педика не любил. А ещё потому, что Ричи считал Фаустуса небожителем. Он был готов руки целовать, а Клод на него как на дерьмо смотрел. Вот такое вселенское равновесие. По ясной причине, Ричи также не любил Джима, как он его. Но Маккену эта антипатия была параллельна. Что мог ему сделать пассивный гомик? Оскорбить по-бабски, устроить истерику? Ричи и так всё это делал по любому поводу. — Маккен, тебе особое приглашение нужно? — спросил санитар, размахивая цветными листками. «Голубой кусок дерьма», — подумал Джим, присоединяясь к своим соседям и забирая свою бумажку из рук Ричи. Особливо влюблённые в день Святого Валентина сразу же похватали те, что были вырезаны сердечком. Ричи сам занимался подготовкой этой макулатуры, потому что ножницы пациентам в руки не давали. На своём листке Джим нарисовал член. Его валентинку Клод обязательно прочтёт. В прошлом году прочитал. Фаустус не упускал ни единой возможности уличить в чём-то своего драгоценного мальчика. Разве стоило расстраивать долбаного параноика? Нет, пусть наслаждается. На стих у Джима ушло минут пятнадцать, этого было достаточно для того, чтобы Ричи, устав от своей затеи, начал собирать послания больных. Отдавали не все. Кто-то постарался превратить свою бумажку в произведение искусства, разрисовывая каждый дюйм. Психически нездоровые люди, бывшие до своей госпитализации серыми и неинтересными, после почти всегда приобретают некую искру таланта. Хотя умы заурядные обыкновенно от шизофрении не страдают. Это болезнь вообще загадочная. При сильном желании можно стать шизофреником сознательно. В клинике Клода был такой неординарный пациент — Сома Кадар. На первом же сеансе он сказал, что признаёт вероятность того, что выглядит для большинства неадекватным. Однако не разделяет эту точку зрения, поскольку ему пришлось опустить свой уровень осознанности так называемого реального мира до минимума. Сома хотел узнать, как так устроено, что мир — подделка, а люди в нём страдают по-настоящему. Среди больных он получил прозвище метафизика. Сам же называл себя носителем идеи отречённой вседозволенности. Клод ему в деле так и записал: солипсист. Валентинку Джима, а точнее бумажку с текстом, Ричи буквально выхватил из рук Маккена, когда тот протянул её. Секунду санитар рассматривал написанное, а потом его лицо побагровело, губы приобрели хорошо знакомую злую усмешку. Джиму было приятно, что Ричи узнал себя. А послание было таким:Пидарасик голубой, Крупный член сосёт живой. Он бы Клоду отсосал, Но тот хуй свой не достал. Главврачу другая радость, Пациента трахнуть в сладость. Он, зажав его в сортире, Отымеет во все дыры. Клод пропишет процедуры — Дело для прокуратуры. В процедурной раком ставят, В жопу клизму предоставят. Добрый санитар-студент Вдруг достанет инструмент, И похлопав по щеке, Он присунет в рот тебе. И всё это, Господа, Вам без всякого стыда, Всунут словно бы лечение От содомо-отклонения. Хочется сказать одно Психлечебница — дерьмо. И ты сам такая гнида, Сдох бы скоро ты от спида. Мы бы все поссали сверху Отделением на потеху.
— Пидарасик, значит, — сказал Ричи манерным тоном, срываясь на злые высокие ноты. — А ты сам-то кто, Маккен? — Так мы все тут получается такие, — ответил Джим, пожимая плечами. — Мистер Фаустус от другого и лечить-то не умеет. — А я сейчас возьму и мистеру Фаустусу твою писанину передам. И посмотрим, от чего он тебя лечить в этот раз станет. — Передай, — ответил Маккен. — Зря писал что ли? Я ведь от большой любви ему стихи посвящаю. «Вот сколько не учила меня жизнь рот затыкать, так ничему я и не научился, — думал Джим, когда его повязали, спеленали в хорошо известную рубашку и повели к кабинету Клода. — Решил, что самый умный. А ведь умные как раз под дураков косят, и слюни на стену намазывают». Маккен не был у Фаустуса с прошлой пятницы. Досталось ему тогда сильно. Сидел с трудом и в туалет ходил как на Голгофу. Клод, попеременно бросая взгляды на Джима, прочитал смятую бумажку. Выслушав гневное шипение вперемешку с плеванием, Фаустус отпустил Ричи. Когда дверь за санитарами закрылась, губы психиатра растянулись в улыбке. «Он у нас на критику всегда адекватно реагирует, — иронично подумал Джим. — Сильная и самодостаточная личность». — А я смотрю, мистер Маккен, в вас талант поэта проснулся. — Ну что вы, в самом деле, — преувеличенно серьёзно сказал Маккен, складывая одну ногу на другую. Вкупе с руками, завязанными сзади, это выглядело особенно смешно. — Это так, пустяки. — Клод выгнул бровь и подошёл к Джиму. — Пустяки? — спросил психиатр. — Надо же, какая оказия, а вот Ричард увидел в вашем сатирическом обличении революционные настроения. — Скажите тоже, вы же не император, чтобы я тут революцию устраивал. Знаете, вам всерьёз стоит заняться своей самооценкой. Как по мне… Фаустус положил ладонь на голову Джима и рассеянно погладил её. Маккен втянул голову в плечи, ожидая продолжения. — Напрасно ты, Джим, в такой день всякой ерундой занимаешься, — сказал Клод мягко. — Это какой же такой день? — Фаустус сжал волосы на затылке с такой силой, что кожа на лице Джима натянулась. Заставив Маккена смотреть на себя, он прошёлся второй рукой по его подбородку. — Я думал, ты меня порадуешь. — Очевидно, порадую, — ответил Джим с готовностью. — Как будто у меня будет выбор. — Это верно, — сказал ублюдок с сожалением. — Выбора не будет. «Ну конечно, классика жанра, ширинку расстегнул, и вот тебе, Джим, твой личный леденец. Прямо к празднику, живой и крупный», — обречённо думал Маккен, касаясь губами головки. Фаустус всегда был жёстким, но в некоторых вещах любил проявлять какую-то патологическую обманчивую мягкость. В нём не было нетерпеливой жадности, наверно потому, что он знал: Джим сделает всё, что Клод скажет. И потом, разве бы он стал уподобляться чему-то такому низменному, как нетерпение. Он бы ни за что не показал Джиму, как сильно хотел его. Но от этого было плохо уже самому Маккену. Будь Клод открытым тираном и деспотом, он бы мог считать себя жертвой, которую принуждают к сексу. А какое принуждение, когда сам взял в рот, стоило слегка надавить на шею. И что самое отвратительное — Фаустус не был ему противен. Физически Клод был очень даже привлекателен, а эти его поощрительные ласки на затылке… «Погорячился я, написав, что в сортире отымеет, — размышлял Джим. — Клод любит долго и вдумчиво. А ещё любит милостиво позволять кончать. Вот извращенец. Даже не знаю, он или я. Знал бы отец, какими революционными методами меня здесь от содомии лечат…» Клод вытащил возбуждённую головку, и жидкая нитка, образовавшаяся от слюны и сочащейся смазки, натянулась, а потом порвалась. Джиму такие ниточки казались похожими на его жизнь. Причём жизнь была такой неустойчивой именно из-за того, что зиждилась она на чём-то случайном и нелепом, на том, что никогда вообще не должно было произойти. Ведь если подумать, ни один пациент не должен бы знать, каков на вкус член его психотерапевта, а Джим знал. Слюна этого не знала. И возможно, её существование казалось ей значительным и важным. «Она ведь не догадывается, что её жизнь — это всего лишь минет в моём исполнении». Дёрнув Джима за волосы, Фаустус заставил высоко задрать подбородок и посмотреть на себя. — О чём ты сегодня думаешь? — спросил он недовольно. — А ты что? Ревнуешь? — спросил Маккен, улыбнувшись. Клод мстительно проехался головкой по щеке, оставляя на ней мокрый след. «Сука, — думал Джим, — только не на лицо!» Дабы пресечь эту вероятность, Маккен потянулся за головкой, нежно касаясь её губами. Клод с некоторым отвращением проследил за этим. — Уже выпрашиваешь член? — спросил он с издёвкой. «Вот уёбок, — зло думал Маккен. — Откусить бы тебе его. Посмотрим, кто и что будет выпрашивать». Вслух он, конечно, ничего не сказал. Вылизывал член, щедро смачивая его слюной и создавая новые ниточки-жизни, и разрывая их. Фаустусу это надоело, и он, зафиксировав голову Джима, сам вставил до конца. Маккен подавился, и горло тут же вспомнило ощущения с прошлой пятницы. Горло болело, а Джим хрипел. Клод вышел и безжалостно толкнулся вновь, заставляя принять до конца. С безразличием смотря, как Маккен кашлял, а из глаз текли слёзы, он давал отдышаться и вновь драл его в глотку. — Глотай, — сказал он жёстко, даже не меняя тембра голоса, хотя его возбуждённая дубина говорила о том, что он на грани. Маккен сглатывал и послушно округлял губы, стараясь не задевать член зубами. Фаустус толкнулся ещё два или три раза, а потом кончил, заливая горло спермой. Джим в ужасе распахнул глаза, когда понял, что давится и даже не может вздохнуть. Оттолкнуть Клода он не мог, поскольку всё ещё был связан, шея болела, а на затылок давили так, что он упёрся носом прямо в лобок. Когда Фаустус отпустил его, Джим закашлялся и часто задышал, как будто боясь задохнуться. — Всё испачкал, — сказал Клод с сожалением. — А почему бы мне сразу шланг в горло не просунуть и не залить до самой глотки? — зло спросил Маккен, смотря на Фаустуса с ненавистью. Глотать было больно, ещё бы такую дубину просунули. — Если ты так этого хочешь, могу посодействовать, — сказал Клод, намеренно не замечая сарказма в голосе Джима. Он вытер член салфетками и убрал его, застегнув ширинку. Потом Фаустус заботливо вытер Маккена — его рот и заляпанную смирительную рубашку. Джиму от этой опеки хотелось плакать. Ещё хуже стало, когда Клод налил в стакан воды и дал пить, придерживая ёмкость настолько, чтобы Джим не облил себя и не подавился. В такие моменты Маккену казалось, что он совершенно не знает Клода и ни черта не понимает, как тот к нему относится. Разве можно быть внимательным к игрушке, над которой постоянно издеваешься? Или это тоже было частью их странных отношений? — И что это за санитар? — спросил Фаустус, садясь за стол. — Какой санитар? — не понял Джим. — Тот, что после промывания… — А, этот. Так это я так, для большей художественности, — Маккену показалось, что из позы, в которой сидел Клод, ушла вся напряженность, и он как-то облегчённо откинулся в кресле. — А что? Уволил бы его? Если бы он меня без твоего ведома трахнул? Клод ничего не ответил, продолжая рассматривать Джима. — Может, хотя бы руки мне развяжешь? А то у меня уже плечи затекли и затылок тоже. — Разве ты не привык к этой позе? — спросил Клод чуть ехидно, но всё-таки подошёл и развязал подопечного. Джим тут же вылез из смирительной рубашки и остался в больничной пижаме без халата. — Надеюсь, твоё поведение сегодня не огорчит меня, — сказал Фаустус со свойственным ему тоном родителя. С Маккеном он по-другому и не разговаривал, будто бы тот был неразумным ребёнком, а Клод всегда хотел ему добра. Верил ли в это Фаустус сам, неизвестно. — А если огорчит? — Ты свободен, — сказал Клод, кивая на дверь. Джим, не ожидая, что отделается так просто, буквально вылетел из кабинета. В общем зале стоял гомон. Все бумажки, которые были исписаны пожеланиями и просьбами, были предательски выбиты из рук отцом-основателем — Томасом Джефферсоном. Пациент Томас и в самом деле носил имя Том, но, конечно, фамилия его была не Джефферсон. Отец-основатель лежал в психушке до госпитализации Джима и сыскал себе славу уже тогда, поэтому настоящего его имени Маккен не знал. Томас был американцем и большим поклонником американской истории. Иногда он вещал всё равно что зомбоящик Discovery. Правда повествования его больше походили на былины или даже библейские сказания: «Под покровом ночи, порицаемый и угнетённый, но сохранивший в сердце надежду на будущее равенство Томас писал свою первую декларацию о независимости. Его труд был нелёгок, а путь тернист. И вот дописал он своё сочинение и представил на обозрение комитету… И было это хорошо» И так далее, обычно вместе с Томасом тернистым путём следовали: Джон Адамс, Бенджамин Франклин и Роджер Шерман. Последнего Джефферсон отчего-то не любил и в своих мемуарах упоминал лишь изредка. Надо сказать, что Томас оправдывал свой диагноз и личину, которую себе выбрал. Он беспрестанно выступал с речами о свободе, равенстве и иногда совершал вот такие самоубийственные поступки — мешал Ричи развлекаться с его валентинками. Ричи схватил нарушителя, желая передать его в изолятор, но заваруха уже началась. Несколько пациентов, желая спасти своего предводителя, напали на Ричи и повалили на пол. Пока двое санитаров снаружи открывали многочисленные замки в отделение, голубой Ричард был уложен мордой вниз, а Томас, возвышаясь над ним, при этом поставив ногу на филейную часть голубого Ричи, приветствовал радостную толпу последователей. — Внесите флаг! — громогласно крикнул Джефферсон. — Конец господству английской аристократической сволочи! Все кричали: «Ура» и хлопали. Один из пациентов сорвал с себя полосатую пижамную рубашку и начал махать ей как флагом. Продлилось это недолго. Санитары скрутили бунтовщиков и увели, кого в изолятор, кого на принудительные процедуры. «Вот и вся свобода слова» — думал Джим, наблюдая всё это со стороны и не пытаясь вмешаться. Ричи зло пихнул картонную коробку, и рассыпанные бумажки с любовными признаниями так и остались валяться на полу. Взяв одну валентинку, Маккен открыл измятое сердечко. Внутри корявым почерком было написано: Моей дочери Элис. Прости, что я не смог быть на твоём десятом дне рождения. Малышка, я обязательно приеду в следующем году и привезу с собой кукольный дом и всё, что ты пожелаешь. Твой отец Джордж Найлз. Джорджу Найлзу было шестьдесят три, а его дочери к сорока. Она всего один раз навещала его и больше разговаривала с Фаустусом нежели с отцом. «Должно быть, Джордж Найлз пропустил не только десятый день рождения, но и все последующие, — решил Маккен. — Иначе Элис невероятно жестокая женщина». Второе послание было написано на плотном белом листе бумаги. Оно было от Уинстона Брэдфорда. Уинстон явно не до конца осознавал, что время Рождества прошло, потому что в своей валентинке он обращался к Санта Клаусу: Грёбаный ты ублюдок! Я понимаю, что не был хорошим мальчиком. Но и ты задолбал. В прошлом году я пиздецки постарался, чтобы не получить ни одного предупреждения. А в этой сраной клинике нужно быть святым, чтобы не попасть в изолятор. Это меня надо было назвать Сантой. Улавливаешь иронию? Или ты не говоришь по-голландски? Ты хоть понимаешь, каково здесь? У тебя твои зелёные гномы и волшебные олени. А у меня кучка долбанутых психов и дегенератов-санитаров. Думаешь, я не заслужил один ссаный подарок? Уже какой год я пишу тебе — долбани своей магией по чёртовому проигрывателю. Меня уже затрахало слушать лучшие хиты Аббы. Этот чокнутый идиот Фаустус считает, что они благотворно влияют на психику. Пусть засунет их себе в жопу вместе с пластинками и проигрывателем. Уинстон. Прежде чем санитары убрали разбросанные скомканные послания, Джим выцепил оттуда ещё две валентинки. Одна принадлежала кудрявому тощему еврею Исмаилу. Ещё одному открытому педику, лежащему на излечении от содомии. У Исмаила были голубые глаза и красивые тонкие пальцы. Он производил впечатление невероятно умного начитанного человека. Если бы не его нездоровые сексуальные фантазии, он бы даже сошёл за нормального. У парня были сложные неоднозначные отношения с отцом. Причём Джим так до конца и не понял: с настоящим отцом или тем, который всем отец. В любом случае, они были непотребны, и Маккен даже не брался судить, какой из двух вариантов более безнравственен. Отец! Разве я был плохим сыном? Разве я не делал того, о чём ты просил меня? Все мои мысли заняты тобой и твоими желаниями. И я иду лишь тем путём, какой указал мне ты. И я молился, чтобы ты думал только обо мне. Только бы заметил то, как я предан тебе. Почему ты не выбрал меня? Меня одного? Ведь это я готов служить тебе. Я готов отдать всего себя, пусть все другие исчезнут, и останусь один лишь я. Отец! Как можешь ты игнорировать мои мольбы? Как можешь ты отвращать своё лицо от меня, когда сам призвал меня. Когда сам говорил мне, что я твой любимейший из сыновей. Пусть умрут все! И останусь только я — твой самый верный, самый лучший, один, кто понимает тебя. Тот, кто посвятил тебе свою жизнь! Посвятил тебе свою душу и тело, кто был с тобой каждый день и каждую ночь. Я один. Один я у тебя. Твой любимый сын. Самый верный из сыновей, самый преданный, самый лучший. Приди же ко мне сегодня вновь. Приди ко мне. Приди. И трахни меня, о отец! Трахни меня! Войди в меня и полюби меня вновь! Выеби меня своей любовью! Своего любимого сына! Трахни… … «У чувака реально крыша подтекает, — подумал Джим, вертя головой. Ему хотелось ещё раз взглянуть на Исмаила и сопоставить его внешность с написанным. Но тонкокостного еврейского мальчика видно не было. — С другой стороны, он ведь никого не трогает, никому не вредит. Дрочит себе в одиночку. Можно подумать, у других сексуальные фантазии лучше». Маккен иногда представлял, что сам имел Клода. Причём делал это, пока его мозги поджаривались под электрошоком. Такое садомазо с последующей ампутацией головного мозга. Последний невыброшенный клочок оказался посланием Сомы. Это было ясно по тантрическим рисункам в углах бумажки. В центре было выведено: Нет никакого тебя, как нет твоих страданий и того места, откуда ты хочешь сбежать. Даже сейчас, когда ты читаешь это, подумай о том, кто на самом деле видит эти строки. «Кто-кто? Я, кто же ещё эту хрень читать станет?» — Джим смял бумажку, но не выбросил, а положил в карман пижамных брюк. Потом он сел в глубокое мягкое кресло — единственное в своём роде. Эта развалюха пятнадцать лет простояла у предшественника Клода в приёмной. Теперь же оно регулярно становилось яблоком раздора среди пациентов. Но сейчас, когда часть бунтовщиков была повязана и сдана в башню скорби — так среди пациентов назывался изолятор, а часть была занята украшательством зала ко дню всех влюблённых, Джим без всякого стеснения утонул в этом ветхом образчике мебельного искусства прошлого. Стоуни клеил на стены пластиковых амуров и сердечки на двусторонний скотч. Его никто не заставлял это делать. Он сам увидел оставленные Ричи украшения и решил занять себя чем-то. Уинстон озлобленно бил по проигрывателю, играющему Oh! Darling. На время праздника Абба была заменена на Битлз, но Уинстон был недоволен и этим. Напротив Джима сидел Большой Боб, он сосредоточенно рисовал на клочке бумаги крупный член и чью-то волосатую щель. При этом с его рта стекала слюна. Бедняга давно не дрочил, да у него и не стояло. После его последней попытки порезать себя и парня, которого он трахал, Бобу вкатили дозу химической кастрации. Ещё месяц он будет бессмысленно теребить вялые яички и член, писать на стенах своей палаты похабщину в попытке возбудить самого себя. А потом новая доза. Обычно это заканчивалось тем, что пациенты вовсе теряли всякий интерес к своим гениталиям. Такой вот гуманизм. Из дальней палаты показался Сома, в руках он нёс потрёпанную книжонку. У неё не было корки, а также не было двух первых и с десяток последних страниц, что было довольно неприятно. Читаешь триста листов чего-то невероятно странного, ждёшь, к чему всё-таки это всё приведёт, а конца нет. Возможно, что кто-то мог бы пролить свет на авторство и название книги, но никто из отделения книгу ни разу не читал, потому что Сома просто не давал её никому, хотя и нашёл это потрёпанное дешёвое издание в хозяйственной комнате среди кучи ненужного барахла, сам Кадар называл это подарком свыше. — Спрашивай, — сказал он довольно, садясь на продавленный жёсткий диван и складывая ноги по-турецки. — А что спрашивать-то? — не понял Джим. — Сегодня предсказание бесплатное, в честь праздника. — А, вот оно как, — сказал Маккен, задумавшись. Обычно Сома на своём оракуле гадал только за сигареты, коих у Джима не было. Так что он удостаивался этой высокой чести всего один раз, да и выпала ему какая-то тарабарщина. — Хорошо, тогда, что меня сегодня ожидает. Страница сто пятьдесят восьмая, вторая сверху. Сома тут же зашелестел бумагой и открыл нужную страницу. Его губы растянулись в улыбке, и он прочёл: — … она держала себя как женщина, которая старается сохранить достоинство, упав на четвереньки, — Маккен недовольно посмотрел на Кадара. — Сразу видно, что предсказание бесплатное, — сказал он. — Думаешь, не сойдётся? — В том-то и дело! Слишком правдоподобно, а что-нибудь хорошее предсказать не мог? — Сам выбрал страницу, — пожал плечами Кадар. — Ещё хочешь? — спросил он. — Нет уж, иди других в свою секту солипсистов агитируй. — Да наплюй, — посоветовал Сома. — Легко тебе говорить, наплюй, а для меня это всё реально. — Я же тебе объяснял, что ничего реального не существует, — Джим кивнул, вспоминая недавний разговор. Сома часто говорил о том, что его нет. Но самое главное, всех остальных нет больше, чем его. Когда Маккен спросил Кадара, а почему остальным отведена столь незначительная роль. Он ответил, что в сознании каждого человека всех остальных нет больше, чем его самого, но это вовсе не значит, что кого-то нет больше, а кого-то меньше. Просто всех нет и всё. На вопрос о том, что же тогда есть. Он ответил, что, в сущности, нет ничего, а то, что мы принимаем за себя — это то, что принимает форму нас. То, что нами притворяется. — Оно может быть даже буквами в книге, — сказал он. — Вот сидишь ты сейчас в палате, трясёшься из-за Фаустуса, а тебя нет и его нет. — Тогда почему всё вокруг такое пиздецки-уёбищное? Неужели нельзя придумать мир, где всё было бы хорошо? — А кто такое читать станет? — спросил Сома весело. — Думаешь, людям в течение рабочего дня, когда они ощущают собственные невыносимые муки или даже после него, когда они ужасно устали, захочется читать о белом заборчике и твоей довольной роже, где тебя на регулярной основе имеет законный муж? Нет, конечно, захочется, но не за просто так. Счастье, по их мнению, нужно заслужить. Ведь всем хочется чувствовать общность с героем. А бывает и того хуже. Смерть персонажа и никакого тебе хэппи-энда. — Получается, что кто-то просто наслаждается тем, как я страдаю? — Ну, примерно так, — ответил Сома. — Только представь, что и над ними сидит такой автор-кукольник, а они и не подозревают об этом. — То есть их используют: как меня сейчас? — Сома пожал плечами. — Но из этого дурдома должен быть выход. Если его нет, то зачем вообще всё это? Зачем мне лежать здесь и лечиться от того, от чего не нужно лечить? Зачем приносить себя в жертву, зачем терпеть всё происходящее? Неужели только для того, чтобы небольшая горстка людей смогла вечером занять своё время? Для меня ведь это всё реально. — Так ведь и для них всё реально, просто твоя реальность чуть менее реальна. Принцип эгоистичного существования. Ты знаешь, что любая точка во вселенной может считаться её центром? — Джим покачал головой. — Всё потому, что все объекты вселенной удаляются друг от друга с нарастающей скоростью. Стабильного центра как такового нет, поэтому за центр может быть принята любая точка вселенной, даже ты сам. Так же и с психикой. Твои проблемы всегда центральны, всё остальное вторично. Это и есть принцип эгоистичного существования. — И что мне с этим принципом делать? Куда бежать? — Да никуда не надо бежать. Ты же герой, забыл? — А если он меня расчленить решит? Что же, мне тогда тоже, лежать и наслаждаться? — Главного ты не понял. Автор такой же герой, как и ты, — ответил Сома. — Возможно, что даже менее реальный, понимаешь? — Как это автор может быть менее реален, чем персонаж? — А про автора никто ничего не знает. Он в сознании читателя возникает всего лишь раз, когда читатель видит название и имя. Всё остальное время читатель создаёт нас с тобой. Автор же остаётся за кулисами. Персонаж — это единственный реальный человек. И хотя любой персонаж является и автором, и читателем, реален он только тогда, когда возникает в сознании других людей. И потому ты можешь делать всё, что захочешь. Ведь чтобы персонаж стал живым, автору придётся стать тобой. Поэтому, в сущности, всё, что ты делаешь, делает автор и наоборот. Выходило, что автор и его герой были одним и тем же. Однако Джиму это казалось странным и непонятным. Вот, к примеру, в какой момент автор становился им, или может ли он повлиять на автора и заставить его выпустить себя из психушки. «А ещё сделать из моих родителей нормальных людей, а не гомофобов», — подумал он. — Если ты такой умный, — сказал Джим Соме, — тогда почему сам сидишь в этой дыре? — А мне здесь нравится, — ответил Кадар. — На самом деле, свободу, как таковую, сильно переоценивают. Что там делать? Работать по восемь часов? Взять кредит на всё движимое и недвижимое имущество? По выходным выезжать на барбекю с женой, которую через два года даже трахнуть не захочу, и детьми, которые мне нужны только для галочки? — А я и не думал, что ты такой циник. — Это не я циник. Это они циники, раз вот такое дерьмо пропихивают нам как идеал жизни человека. Дураками нас считают. Хочешь знать о подлинной свободе? — спросил Кадар, откладывая книгу. — Много бабла, героина и девочек? — усмехнулся Джим. — Нет, отсутствие тебя как такового. Бывает такое, когда ещё не проснулся, а сон уже кончился. И ты не помнишь, кто ты и зачем ты. Ты даже не помнишь, что ты живое существо. Вот это и есть свобода, свобода незнания и несуществования. — Ну, — протянул Джим. — Тогда это дело известное. Не ты первый, не ты последний в петлю залезешь. — Нет, — ответил Сома, потягиваясь. — Это не то. Какой мир может ждать существо, которое уходит из этого, полное багажа обиды и страданий? Конечно, это удачный способ подпортить репутацию им, — Кадар кивнул куда-то наверх, — но потом столько огребёшь на свою карму. — Никак не могу понять, ты конченый псих или притворяешься, — ответил Джим. — Какие они? Кто они? Государство, масоны? — Да все они. В любом случае, они лишь посредники. — Ну, ясно, — ответил Маккен. — Ты всё-таки сумасшедший. Джим отправился в свою палату, когда вокруг Сомы собрались пациенты, желавшие узнать своё будущее. Из динамиков проигрывателя всё ещё лилась музыка Битлз, и всё это походило на какую-то сюрреалистичную антиутопию, где люди, которых ждала, в сущности, одинокая страшная смерть в доме умалишённых, словно дети наперебой спрашивали местного оракула, чего им ждать в следующем месяце, году, десятилетии. Маккен знал и без Кадара, чего ему ждать. Уж точно не освобождения из невыносимой тюрьмы. К обеду большую часть бунтовщиков выпустили. В столовой тут же образовалась очередь с пластиковыми подносами. Сегодня в меню были изменения. Во-первых, была не говядина, зажаренная до состояния корочек, а рубленые шницели. А во-вторых, булочки с клубникой в одноразовых пластиковых упаковках шли вместо склизкого пудинга с черникой. Кстати, никакой черники в нём не было, один лишь приторный запах и странный кислый вкус во рту. Булочка Джиму понравилась. Также подали кофе, что было вообще невероятной щедростью. Маккен выпил свой растворимый напиток с огромным удовольствием. После обеда Джим даже почувствовал себя счастливым, возможно, что так действовал кофеин, к которому Маккен был долго не допущен. Клод постоянно прописывал ему препараты, которые бы должны были стимулировать выработку серотонина. Но Джиму казалось, что с этой работой лучше бы справился шоколад. От таблеток Фаустуса его постоянно тянуло в сон и ничего не хотелось. Послеобеденный сон был частым явлением, но не сегодня. Пятеро более или менее адекватных резались в карты, кто-то всё ещё хотел получить свои предсказания у Сомы. Уинстон курил, уставившись во двор заведения. Внизу прогуливалось соседнее женское отделение. Иногда пациенты мужского отделения любили поглазеть на женщин, помахать им, прокричать пару пошлостей навроде: «Покажи мне киску!» или «Детка, хочешь у меня отсосать?» Детки были не против, особо ушлые снимали штаны и покуда под пижамой не было белья, под нестройные одобрительные выкрики появлялась тёмная волосатая манда. Тогда всех разгоняли, а обладательница оголённых гениталий отправлялась в изолятор. Сегодня всем было не до женщин, удивительное дело, праздник любви проходил без тех, кому и предполагалось изъясняться в любви в этот день. Джим подошёл к мрачному Уинстону и выглянул наружу. — Чего тебе? — спросил Брэдфорд у Маккена. — Делись сигаретами, — сказал Джим. — Ну и наглый же ты, — ответил Уинстон, доставая пачку и протягивая её Маккену. — Ты же знаешь, мои родители — мудаки. Я здесь на мели. — Как будто родители бывают другими, — сказал Уинстон, давая прикурить Джиму. — Мои тоже меня турнули, когда шестнадцать исполнилось. — И куда ты пошёл? — спросил Джим, затягиваясь. — Да никуда. Работал грузчиком, спал в порту, пока почки себе не отморозил. — И им было по фигу? — спросил Маккен, думая о том, что возможно его мать не так и плоха. — Да они и не знали. Вспомнили обо мне, когда бабло начал хорошо поднимать. Мать на шею бросилась, когда увидела меня. Всё плакала, обнимала, говорила, как рада меня видеть, — Уинстон с отвращением смотрел вниз. — Всё-таки бабы они те ещё твари, прикидываться хорошо умеют. Но мне было плевать, даже если это притворство. Я знал, что они меня используют, но был рад этому. — И как же ты тут оказался? — Как все. Женился, завёл детей, запил. Сначала так, на встречах, потом неделями из запоя не выходил. А потом прихожу в себя как-то, и понимаю, что в кои-то веки дома, а не на помойке какой и не в подворотне. Только жена уже на развод подала, а потом и вовсе оформила меня сюда. — Не просто же так, — сказал Маккен, стараясь выпустить изо рта такие же красивые колечки как у Брэдфорда. — Не просто, козлу её новому рожу разбил. А он, видите ли, известный журналист, публичная личность. Знаешь, я думал, что когда женюсь, успокоюсь наконец. Меня всю жизнь пинали из одного дерьма в другое. И что я получил в результате? Дурдом с режимом как в тюряге. Думаешь, меня хоть кто-нибудь из моей так называемой семьи навестил? Нет, они все в делах. Жизнь, понимаешь, сложная. Мать, когда звонит, только что и ноет, как им с отцом тяжело. Как плохо жить без помощника, — протянул Уинстон в язвительной манере. — Каково, а? Я думал, что у меня семья, а я, блять, помощник сраный. Засунут пусть себе в анал помогательство это. Нахуя я горбатился всю жизнь? Чтобы теперь, когда мне нужна помощь, они бы меня стыдили всем этим? Джим ничего не ответил. Главным образом потому, что отвечать было нечего. Утешить Уинстона он не мог, помочь тоже. Он даже себе помочь не мог, поэтому Джим спросил: — Ты получил своё бесплатное предсказание у Сомы? — Да, — раздражённо ответил Брэдфорд. — Хрень какая-то выпала про глазок, который закрывается. Где он только откопал эту дрянную книжонку? После часа, проведённого в комнате отдыха, Джим пошёл на процедуры. Сегодня его ждала гидромассажная ванна, которая, в отличие от ледяной, была приятна. А ещё он должен был посетить доктора О’Коннер. Она, а не Фаустус, как было раньше, занималась его лечением. О’Коннер была седовласой женщиной с добрым лицом и мягким характером. Правда, вопросы, которые она задавала, Маккену ужасно не нравились. К примеру, она всегда спрашивала о Клоде. Джим, уверенный, что эта инициатива исходила исключительно от Фаустуса, чаще всего отмалчивался. Скажешь этой доброй женщине всю правду, а потом Клод к себе вызовет и поговорит так, что… В общем, он мало говорит, в основном демонстрирует. А ещё О’Коннер была поклонницей Сомы. Она считала его ум незаурядным и почему-то у Джима всегда справлялась о нём, считая, что они с Кадаром друзья. Маккен был готов говорить о Соме, его с ним ничего не связывало, а это всегда лучше разговоров о Фаустусе и о родителях. На самом деле Джим по ним почти не скучал. Если бы не брат, он бы вовсе забыл о них. Но вот по Луке Маккен скучал сильно, а ещё он боялся, что младший брат будет ненавидеть его, считая психом и извращенцем. — Кем я в принципе и являюсь, — говорил Джим. — Я знаю, что признавать свои проблемы, значит, наполовину решить их. Но ведь это не плохо, что я хочу выглядеть лучше, чем есть? Ведь все так делают? И О’Коннер отвечала, что конечно неплохо. Тем более, что он не такой. Маккен слушал её и понимал, насколько она ласковая и человечная, раз не считала его извращенцем. Это же надо, знать о нём всё и считать нормальным человеком. Джим, в корне несогласный со своим заключением в дурдоме, считал себя ненормальным, а она — его психотерапевт, нет. Вот ведь казус какой. От О’Коннер Джим вышел опустошённый и обессиленный. Пройдя в коридор, Маккен увидел, что часть больных всё ещё сидели в общей комнате, большинство угощались какими-то дрянными сосульками, которые Ричи всегда покупал к праздникам. Вечером обещали показать фильм — очередную сопливую мелодраму шестидесятых годов. Джима от них тошнило. Решив вздремнуть, Маккен прошёл в палату. Уже было темно, и он не сразу понял, что именно увидел. Боковое зрение уловило едва заметное покачивание. И когда Джим поднял глаза и посмотрел в ту сторону, где это покачивание происходило, то осознал, что видит покойника. Включив свет, Маккен подошёл к повешенному, это был Уинстон, и он без сомнения был мёртв. «Наверно, у каждого есть свой предел, — подумал Джим, даже не пытаясь что-либо предпринять. — Для Уинстона это невозможность быть здесь. Для меня, чёрт, да разве у меня было в жизни что-то ценное? Я бы мог давно свести счёты с жизнью, просто я трус. Как верно было подмечено Сомой: Знаешь, почему мы такие избранные одни? Почему кроме нас своим мозгом никто не кичится. Да потому, что не такие мы и умные. Единственное, что может сделать разумное существо — это убить себя». Маккен так и не позвал санитаров. Он стоял как истукан и думал о том, что говорил с Уинстоном днём, и тот не казался расстроенным больше обычного. Он был абсолютно нормальным. Что же случилось за те часы, пока Джим следовал своему обычному режиму? «А может, они и не выглядят по-другому, — решил Маккен. — Просто они идут и делают, что хотят». Санитаров позвал Найлз, пришедший в палату искать Уинстона. Он охнул и тут же побежал за помощью, а Маккен даже с места не сдвинулся. Брэдфорда сняли с петли, и множество пар глаз с ужасом и шепотками смотрели на это. Хотя самоубийство в психушке — дело нередкое, Джим столкнулся с ним так близко только сейчас. Он не мог понять, жаль ему Уинстона или нет. Да, должно быть, но разве такое бытие, которое было у всех остальных в клинике, лучше небытия? Ждать приезда родных, их снисхождения, и вновь не получать ответа. «Мы все здесь похоронены и забыты», — подумал Джим. Рядом стоял Сома. Он не выглядел удивлённым, скорее заинтересованным. — Что за цитату ты прочитал Уинстону? — спросил Маккен у него. — Когда закрылся его смотровой глазок и он перестал быть Отто Вальцем и снова стал одним из комочков аморфного небытия, — сказал Сома. — Так автор описывает смерть. Кадар постоял ещё, а потом вышел, потеряв к происходящему всякий интерес. Джим тоже хотел выйти, но на его плечо легла знакомая рука. — Пойдём со мной, — сказал Клод. Маккен пытался вырваться из его захвата, но Фаустус не позволил этого сделать. Прижав Джима к себе, он насильно повёл его в свой кабинет. — Боишься, я последую его примеру? — спросил Маккен, когда Клод всучил ему чашку с чёрным чаем и розетку с высохшим печеньем. Как будто его могло успокоить сраное печенье. — А ты собираешься это сделать? — спросил Фаустус серьёзно. — Отправишь на дебильные тесты или, ещё хуже, сам их будешь проводить. Так что нет, не собираюсь. И потом, ты напрасно думаешь, что мне не всё равно. Мне всё равно. На Уинстона, на всех них. У меня положение не лучше, и я не настолько добрый, чтобы испытывать к ним сочувствие. — Это я и так знаю, — сказал Клод, смотря на Джима. — От отчаяния тебя спасать не нужно. — Тогда от чего надо спасать? — От зависти, — сказал Фаустус, попав именно туда, куда надо. Джим и сам ещё об этом не думал, а Клод уже всё прочитал в нём. Всё-таки Фаустус хорошо знал Маккена, даже лучше его самого. — Завидовать жмурику? Я похож на психа? — А ты где лежишь? — Только давай без притворства, ты меня от содомии лечишь. Других диагнозов у меня нет. — Ошибаешься, — мягко сказал Клод. — Садомазохизм, депрессия и как следствие тревожное расстройство. — Написать всё что угодно можно. — Можно, — согласился Фаустус. — К примеру, твои отклонения никакой юридической недееспособности на тебя не накладывают. Но вот шизофрения… — Шантажировать меня в попытке отвлечь от мыслей о суициде… Ты так себе психиатр, — ответил Джим. Фаустус вдруг сел рядом и, загнав Маккена в угол, навис над ним. — О чём ты сегодня говорил с Сомой? — спросил он серьёзно. — А ты ещё и следишь, — ответил Джим, пытаясь увернуться, но Клод до боли сжал его плечо и повернул к себе. — Я говорил тебе, чтобы ты не имел с ним никаких дел. — Ничего я с ним не имею! Так просто поговорили и всё. И вообще, чем он тебе так не нравится? Обычный пациент… — договорить Джиму не дали. Фаустус сжал его лицо и заставил посмотреть на себя. — Я говорю, а ты делаешь, — сказал Клод. — Или мне напомнить, что бывает, когда ты меня не слушаешься? «Вот этого не нужно. Нет-нет. Я буду послушным, самым послушным из всех. Кристально честным милым мальчиком, только не ночь в окружении темноты и холода. Или ещё хуже: в компании санитаров», — судорожно размышлял Маккен. Однажды он умудрился вывести Клода настолько, что тот без всякого сожаления отдал его на расправу двум молодым санитарам. После этого Джим старался не переходить черту. И хотя самому Фаустусу было плохо, а те два орудия воспитания были уволены без выходного пособия, урок Маккен усвоил надолго. Клод, конечно, был одержимым психом, но в попытке выдрессировать Джима он мог быть расчётлив и циничен. Сжав горло Маккена с такой силой, что тот начал кашлять, Фаустус с выражением немого удивления, словно и не ожидал, что сдавливая горло можно перекрыть кислород, смотрел на то, как Джим пытался оторвать его ладони от шеи. — Так ты выглядишь отвратительно, — сказал Фаустус, отпуская Маккена и смотря на то, как тот кашлял. — Похож на вздувшуюся красную гусеницу, готовую вот-вот лопнуть. Маккен много бы чего хотел сказать относительно этого сравнения. К примеру, раз он столь отвратительная гусеница, что же этому мудаку так трахать эту гусеницу хотелось, но он смолчал, в кои-то веки, послушав здравый рассудок. Клод сдёрнул с Джима халат и пижаму, тут же касаясь губами его бледного плеча и кусая его. Маккен повалился на диван, пытаясь придержать напор Фаустуса, но тот, схватив его руки, прижал их выше головы, целуя Джима. Наконец сняв с мальчишки надоедающую пижамную рубашку и выдернув из халата пояс, Клод связал ему руки. — Это обязательно? — спросил Джим, кивая на руки. — Я ведь не сопротивляюсь. Клод ничего не ответил, касаясь нежных розовых сосков. Выкрутив один и получив в ответ недовольный возглас, Фаустус оттянул пижаму штанов. Член Маккена был чуть-чуть приподнят и смазка, капающая с него, уже испачкала их. — Смотри-ка, ты уже готов, — сказал Клод с усмешкой, касаясь головки члена. — Неужели ты так скучал по нашим играм? — Не неси чушь! — возмутился Маккен. — Кому вообще захочется делать это с таким стариком как ты. Клод мстительно сжал мошонку и с интересом посмотрел на замершего Джима, прикусившего губу. — Твой рот всегда болтает что ни попадя. Такое грязное бесполезное отверстие. — Фаустус коснулся двумя пальцами губ Маккена, приоткрывая их и просовывая фаланги. Джим возмущённо посмотрел на Клода, желая укусить его пальцы и дать пяткой в самодовольную морду. — Какой гневный взгляд. Считаешь иначе? — Как будто ты будешь меня слушать. — Я и так знаю, что ты мне скажешь. Оближи их получше, не хочу, чтобы тебе было больно, — сказал Клод самым заботливым из своих тонов. Джим сразу понял, что он издевался. У Фаустуса красивые тонкие пальцы, почти как у пианиста, жаль, что они по части игры бездарны, всё, что могут делать эти восхитительные руки — калечить. Клод надавил на губы Маккена большим пальцем, заставляя открыть рот чуть шире. Коснулся его языка своим, вылизывая и посасывая. Джиму, вопреки своей ненависти, ужасно хотелось обнять ублюдка, и чтобы обняли его, потому что невозможно жить, когда тебя никто не обнимает уже долгое время. И Фаустус, несмотря на господствующее положение тирана, был лучшей из кандидатур. Маккен даже был готов смириться со всеми несправедливостями, которым его регулярно подвергал этот человек. Лишь бы изредка обнимал. А Клод отлично понимал чувства своего подопечного. Он мастерски пользовался ими, заставляя Джима делать всё, что ему заблагорассудится. Фаустус смотрел на разомлевшего мальчишку, и внутри него рос гнев. Этот мелкий ублюдок слишком уж наслаждался. Клод вставил облизанные пальцы в задний проход Джима, раздвигая их и вырывая у подопечного тяжёлые вдохи. Анус был тугим, полторы недели без секса сделали Джима узеньким, конечно, не как в первый раз, но почти. Фаустуса возбуждала мысль о том, что он в очередной раз растянет тугую задницу под собственный член, а Джим потом будет с трудом садиться. Маккен смотрел на Клода, не решаясь опустить глаза, туда, где происходило то же, что и всегда. Он чувствовал, как его нелюбезно растягивают. Чаще всего этого и не требовалось. Клод получал удовольствие, когда вставлял так, лишь приспустив штаны. Обычно это происходило во второй половине дня, если утром Фаустус успевал его один раз натянуть. Джим потом долго стоял в туалете и вытирал зад, проклиная Клода и его сперму, которая пачкала штаны. Фаустус расстегнул ширинку и спустил трусы. Джим увидел красную возбуждённую головку, ясно говорившую о том, что прелюдия окончена. Клод развернул Джима на живот и притянул за ноги к себе. Горячая скользкая плоть, истекающая смазкой, коснулась его входа. — Нет! Не надо, — задохнулся Джим, пытаясь избежать вторжения. — Ты плохо растяну… — на рот ему легла ладонь, и возмущения превратились в мычание. — Ты всегда это говоришь, — прошептал Клод. — Но я-то знаю, что ты этого хочешь, хочешь быть здесь подо мной, хочешь, чтобы я трахал тебя, принуждая, чтобы потом, когда ты ушёл в свою палату, ты бы мог зализать свои раны. Мать была права насчёт тебя. Что бы она сказала, если бы увидела, как ты подмахиваешь мне? Джим крутил задницей, и тут же получал громкие шлепки по ней. — Давай же, не ломайся. Я знаю, как ты хочешь член в своей попке, она наверняка изголодалась по мне, — Фаустус вошёл во всю длину, и Джим замер, пытаясь расслабиться. Полторы недели покоя, и вот теперь он вновь разложен на чёртовом диване, а в его анусе горящий кол. — Ублюдок, — зашипел Джим. — Неужели нельзя было использовать смазку, — по щекам текли злые слёзы. Клод потянул его на себя, заставляя прижаться грудью к дивану и выставить задницу вверх. Поза была невероятно блядской. Фаустус жёстко входил, вырывая из Маккена сдавленные охи и всхлипы. Джим вцепился в подлокотник связанными руками, стараясь избавить собственное лицо от протирки поверхности дивана. Клод прижал его к себе, ласково целуя в шею и приподнимая. Правая рука прошлась по впалому животу и нашла полувозбуждённый член. Сжав в руке яички и коснувшись ладонью головки, Клод принялся дрочить Джиму в такт своим толчкам. — Прекрати, — застонал Маккен, смотря распахнутыми глазами на руку Фаустуса и подаваясь на его ласку. — Заткнись и наслаждайся, — посоветовал Клод, оттягивая голову Джима и целуя его. Маккен хотел было спросить, чем наслаждаться, но Фаустус проехался по его простате и язвительный комментарий тут же выветрился из его головы. Джим устало повалился на диван. Прогнув поясницу и дав тем самым лучший обзор на задницу, он услышал смешок Клода и тут же звонкий несильный удар обрушился на правую ягодицу. Фаустус наклонился к Маккену и зашептал: — Кажется, ты что-то хотел сказать? — Заткнись и двигайся, — ответил Джим, стараясь не слишком срываться на высокие ноты. Он никак не мог сдержать вздохи вперемешку со стонами и ненавидел себя за это. Клод перевернул его на спину и вновь вошёл. Маккен не хотел смотреть в его самодовольную рожу, поэтому зажмурился. Фаустус сжал беззащитную шею Джима, тем самым понуждая смотреть на себя. Чего он не любил, так это нечестности, а Маккен никогда честен ни с собой, ни с Клодом не был. Вечно ему нужно было строить из себя жертву. — Смотри на меня, — потребовал Фаустус, сдавливая пальцами горло. «Я же, блять, и так смотрю!», — вопило сознание Джима. Маккен раскрыл рот, пытаясь хватать воздух ртом. Тоненькая слюна потекла из уголка рта вниз по щеке. — Отпусти, придурок, — захрипел Джим, Клод ослабил хватку и, не дав Маккену опомниться, накрыл его губы своими. Язык Фаустуса касался его, вылизывал и бесцеремонно вторгался глубже. Джим отвечал на поцелуй, понимая, что его сожрут в любом случае, по его согласию или без. Во-втором случае это будет сделано так, как угодно Клоду, а в первом, возможно, с его желаниями будут считаться. Когда Фаустус отпустил истерзанные губы, Джим прижался к нему, обнимая его связанными руками. — Развяжи их, — зашептал он, — пожалуйста. Я буду послушным. Клод поцеловал Джима в уголок губ, но руки не развязал. Сжав Маккена словно в тисках, он начал быстро двигаться, заставляя последнего вскрикивать от бешеной скачки и постоянных ударов по простате. Джима скрутило, а потом выгнуло так, что он услышал, как в пояснице что-то хрустнуло. Пальцы ног поджались, по телу прошла приятная судорога, и он кончил, дрожа всем телом. Фаустус последовал за ним спустя несколько фрикций. Последние толчки были для Маккена неприятными, поскольку чувствительная простата отдавалась на них болью. Зато Клод кончил, когда задница Джима непроизвольно сжималась, пытаясь предотвратить вторжение. Когда шум в ушах прошел, и первый выброс эндорфинов угас, Маккен почувствовал, что ему ужасно холодно. Кожа покрылась мурашками, и он придвинулся к Клоду чуть ближе, желая урвать у него кусочек тепла. Вместе с этим пришло сожаление. Как он мог так наслаждаться? Только конченый мазохист станет по прошествии времени столь радостно отдаваться своему насильнику. Маккен почувствовал отвращение к себе, к Клоду и к этому кабинету с диваном, который был изучен им вдоль и поперёк. — Знаешь, — сказал Джим, — я понимаю, что в день святого Валентина предполагается трахать своих партнёров, но тебе не кажется, что в этот раз вышло как-то мрачно? — Ты об Уинстоне? — спросил Фаустус, приподнимаясь. — Он никому не был нужен, как и я. Думаю, осознавать это в день, когда надо признаваться в любви, невыносимо, — Клод погладил Джима по голове и улёгся рядом, обнимая его. Стало почти тепло. — Можешь признаться мне в любви, — сказал Фаустус насмешливо. — Иди в жопу, — ответил Джим раздражённо, отпихивая психиатра. — И как, по-твоему, надо праздновать? — спросил Клод весело. — Да откуда мне знать, я же ни с кем… — Джим осознал, что никогда не состоял в отношениях. Если не считать эти странные болезненные, построенные непонятно на чём недоотношения с Клодом. — Развяжешь ты меня, наконец? — спросил он с раздражением, подсовывая Фаустусу свои руки. Тот с сожалением развязал их. Беспомощным Джим выглядел на его взгляд намного лучше. Маккен растирал запястья, обиженно смотря на Клода. — Зачем ты каждый раз это делаешь? — спросил Джим. — Я ведь не сопротивляюсь. Фаустус не ответил, поцеловав красные следы на руках. Маккен при этом выглядел смущённым. — Я купил тебе конфеты, — сказал вдруг Клод, вставая. Джим посмотрел на него с недоверием. Фаустус застегнул брюки и как был в распахнутой рубашке, подошёл к своему рабочему столу и открыл верхний ящик. Оттуда он достал коробку бельгийских конфет в красной коробке. Маккен сморгнул слёзы, уставившись на коробку. Сладкое он любил безумно. — А остальным значит сосульки? — спросил он. — Можешь поделиться, — ответил Фаустус, пожимая плечами. Джим взял коробку и распечатал её. Конфеты были такие нежные, что буквально таяли во рту, молочный шоколад был сладким и невероятно пах. Однако вкус Джиму почему-то показался пресным, и он отложил коробку, чувствуя, как из глаз полились слёзы. Клод сел рядом и притянул его к себе, обнимая. Джим не мог сказать, почему ему было так плохо. Из-за Уинстона или из-за дурацкого праздника, а может, из-за конфет. Или потому, что он осознал, что вновь один, уже который день он был один. И единственный, кто мог его утешить, был сам не в ладах с головой. — Мне так плохо, — сказал он, наконец, комкая сладкими пальцами рубашку Клода. — Мне очень плохо. Клод поцеловал его в макушку, зарылся пальцами в отросшие светлые волосы, пахнущие шампунем, который Фаустус сам и купил Джиму. Он уже давно сам всё выбирал для него. Маккен ткнулся солёными губами в угол рта Клода, выпрашивая поцелуй. Фаустус поцеловал его, язык у Джима был сладким от молочного шоколада, а сам он был горячим. Словно в бреду Джим цеплялся за Клода, желая объять его всем телом. — Можно я не буду сегодня там спать, пожалуйста? — попросил Маккен, когда Фаустус разорвал поцелуй. — Я… Оставь меня здесь. — Здесь нельзя, — сказал Клод. — Пожалуйста, — надтреснуто повторил Маккен. — Я хочу остаться с тобой. Ты ведь ночуешь иногда в клинике. Клод коснулся губами влажного виска Джима, ничего не отвечая. — Я сделаю то же самое, — сказал Маккен, со злостью смотря на Фаустуса. — Ты придёшь, а я буду висеть там! — истерично добавил он. Клод знал, что Джим никогда такого не сделает. Не такой он был человек. Он был как раз из тех, кто грозился убить себя, но так и не кончал с собой. Не то от страха, не то вовсе не желая этого, а лишь надеясь привлечь внимание к себе. Маккен, несмотря на свои громкие заявления о том, что Клод им пользовался, что, в общем-то, было правдой, был вовсе не против быть использованным. И как Фаустус считал его своим, так и Джим, в сущности, считал, что Клод целиком и полностью принадлежал ему. — Только сегодня, — сказал Фаустус, сдавшись.* * *
— Вы опять ему потакаете, — сказал Ричи манерно. — Что за невоспитанный мальчишка. — Это не ваше дело, Ричард, — сказал Клод. — Вы позвонили в морг? — Да, они забрали его. Заключение составил доктор Прайс. Конечно, потом будут разбирательства. Ещё и репортёров нагонят. Всё как обычно, — уставшим голосом сказал Ричи. Как будто он присутствовал хотя бы на одном интервью. Нет, Ричард льстил себе. Фаустус репортёров ненавидел и обычно посылал изъясняться с ними сердобольную миссис О’Коннор. Она была столь деликатна и добропорядочна, что ни у кого не оставалось сомнений, произошедшая трагедия — это трагедия для всей клиники. Кстати, таких трагедий происходило множество. И не только по вине врачей, просто контингент, сдававший своих близких в подобное место, был специфический. В клинике Клода не было ни одного человека, который бы был кому-то нужен. Его психушка была домом для тех, от кого избавлялись и почти никогда не навещали. Поэтому персоналу было наплевать так же, как и родственникам, которые однажды просто переставали платить. Когда-то Клод был преисполнен надеждой создать место для вот таких ненужных людей, но со временем он понял, что всё созданное людьми, в конце концов, скатывается в такое дерьмо, что лучше бы и не начинать ничего. Просто люди сами по себе были дерьмо. И от этого некуда было деться. Становилось стыдно за себя и за других. — Родным я позвоню завтра сам, — сказал Фаустус, смотря на наручные часы. — Сегодня уже поздно. До завтра, Ричард, — Клод выразительно посмотрел на санитара, давая понять, что разговор окончен. У Клода были недурные апартаменты на третьем этаже. Там была спальня, душ и даже кухня. Джим с любопытством осмотрел всё, впервые за долгое время, чувствуя себя как дома. Он так давно не видел чайника и нормальной чашки, а не этой стандартной столовой ёмкости, что в душе у него ёкало. В ванне была чистота и куча средств для мытья. Джим смыл с себя, как ему казалось, больничный запах и бесцеремонно влез в футболку Клода. Пижама ему страшно надоела, и он с отвращением отбросил её. Фаустус на это ничего не сказал, только кивнул в сторону обеденного стола. Клод заварил им чай. Джим долго рассматривал свою кружку с котом, грея пальцы. — А откуда она у тебя? — спросил он у Фаустуса. Тот рассеянно посмотрел на кружку и, пожав плечами, ответил: — Не помню. Подарили, кажется, — Маккен забросил в рот одну конфетку в виде сердечка и тут же почувствовал нежную сладость молочного шоколада. Теперь он и в самом деле наслаждался ей. — А тебе кто-то дарит кружки? — спросил вновь Джим, поглаживая тонкую стать нарисованного кота. Ёмкость казалась знакомой, хотя такое бывает. Разные люди идут в одни и те же магазины и покупают похожие вещи. — Пациенты, возможно. Когда выписываются. — Разве отсюда кто-то может выписаться? — с удивлением спросил Джим. Клод уже открыл рот, чтобы сказать, что бывает и такое, и понял, что соврёт. Все его пациенты выписывались в другие учреждения: подешевле или действующие на государственные квоты. А кружка эта была от матери Джима. Когда-то миссис Маккен привезла своего сына сюда, обливаясь слезами и слёзно умоляя избавить Джима от страшного греха. А с собой она прихватила множество ненужных вещей: любимую подушку Джима, какие-то альбомы, плеер, невероятное количество одежды и кружку. Всё это было отдано обратно, а про кружку Клод забыл, потом обнаружив, что пил из неё кофе. — Иногда, — ответил Фаустус. — А я? — спросил вдруг Джим. — Я когда-нибудь… — он недоговорил. — Хотя да, я ведь им не нужен. Клод ничего не ответил, потому что честность уничтожила бы Джима, а этого он никак не мог допустить. Когда они легли, Маккен долго ворочался, пытаясь улечься поудобнее, пока Клод раздражённо не прижал его к себе, обнимая. Джим на мгновение замер, думая о том, что спать с врагом вообще-то ненормально. Секунд пятнадцать он думал о том, как оправдать себя, а потом повернулся к Фаустусу и с серьёзным видом спросил: — А если я выпишусь, кого ты будешь принуждать к сексу? Исмаила? — Что? — устало спросил Клод. — Ну, кто в твоём личном рейтинге самых сексу… — Если ты сейчас же не заткнёшься и не ляжешь спать, я тебя отправлю к себе, — пообещал Фаустус серьёзно. Джим положил голову на подушку и закрыл глаза. На мгновение он вспомнил слова Сомы о том, кто на самом деле видит строки и что он всё-таки такое. Человек или книга? А может просто чья-то мысль. «Какая ужасная мысль, — подумал Маккен. — Если кто-то придумал меня только затем, чтобы положить в психушку, а потом трахнуть, тогда этого человека можно только пожалеть». Наутро Клод был собой. Ничего в его облике не напоминало того мягкого Клода, с которым Джим смог спокойно заснуть и выспаться. Однако настроение Маккена было столь хорошим, что даже угрюмое лицо Фаустуса не могло его омрачить. Когда Джим вернулся в общую комнату, то сел рядом с Сомой, как всегда бережно поглаживающим свой потёртый оракул. — А знаешь, — сказал Джим ему, — мне здесь тоже нравится. Я всё равно там, — Маккен кивнул в сторону выхода, — никому не нужен. Я вообще никогда не был и не буду нужен так никому, только этому психу, который когда-нибудь меня убьёт. Но разве это плохо? Пусть у других лучше с жильём и самооценкой, с собственными семьями, но они, возможно, живут такой серой и унылой жизнью, которая бы меня убила. А здесь я почти счастлив. — Вот и я говорю, — ответил Сома, вытягиваясь на диване. — Здесь оно это незнание и несуществование, вот прямо здесь. А там люди всего лишь прячутся от вечности. Во дураки, чего от неё прятаться? Она ведь всё равно рано или поздно настигнет. А мы все станем комочками аморфного небытия. Клод наблюдал за тем, как Маккен разговаривал сам с собой и перелистывал давно найденную им книгу Воннегута о человеке, убившем в детстве беременную женщину и тем самым запустившим процесс невероятных бед и трагедий, порой столь абсурдных, что можно было только смеяться. Эта трагикомичная повесть невероятно занимала ум Джима и он часами перечитывал её. Иногда Фаустус думал о том, что бы сказала миссис Маккен, увидев, в каком состоянии её сын. Наверняка бы расплакалась. Она всегда плакала, когда приходила к дорогому Джимми. Впрочем, это ей не помешало, в конце концов, забыть о нём. По прошествии пяти лет оплата за лечение Джима прекратилась, однако за ним так никто и не приехал. Такое иногда случалось, и Фаустусу надлежало связаться с родственниками и отдать пациента им или договориться о переводе лечащегося в больницу, существующую на государственные квоты, но Клод не сделал ничего. Он просто оставил Джима у себя, поскольку не смог с ним расстаться, а звонка от Маккенов так и не было. Теперь Джим принадлежал Клоду насовсем. Конец.
