Кому нужны люди или Он мой насовсем

      — Как это, — Джим обвёл глазами комнату, — замечательно. Доктор Фаустус, а сделайте мне укольчик успокоительный.       — Обязательно сделаю, — пообещал Клод.       — В задницу. Вы же любите в задницу.       — Помолчи немного, — попросил Фаустус. Маккен растянул губы и тяжело выдохнул.       — Вот всегда так, что бы не произошло, я молчи, закрой рот и чтобы ни звука. А когда тебе угодно, распахни пасть гостеприимно и сосни леденца, Джим, — Маккен снял верхнюю рубашку и осмотрел синяки и ссадины. — Знаешь, а ведь ты мне за ущерб должен целое состояние выплатить. А ещё бы я стряс с тебя за совращение… К моменту, когда вылечился, все бы твои денежки моими стали.       Клод молчал, слушал пустые угрозы. Что с Джима было взять? Язык ядовитый, а по делу всё равно ноль. Маккен напоказ рассматривал огромный синяк на колене и тяжело вздыхал, страдальца строил. У него это всегда хорошо выходило. Фаустус, даже зная, что любимый пациент комедию ломал, всё равно вёлся. Его такого даже трахать не хотелось. Посмотришь: рёбра, да ссадины, глаза впавшие, мутные, ничего от прежнего небесного цвета не осталось, волосы отросли словно лохмы бабьи, и всё желание пропадает. А скажешь Ричи: «Вызови парикмахера, что ж они все как неандертальцы ходят?» Так тот долго думать не станет, вызовет из соседней тюряги штатного мастера. Это он назло делал, мстил Клоду за то, что он его друга-стилиста, срамным педиком обозвал. Так теперь пациенты обритые, словно зеки и ходят, пока снова в неандертальцев не эволюционируют или наоборот деградируют. Смотря что эволюцией называть. Джим с бритой головой совсем мелким становился, и не понять, что не подросток. Если Ричи надеялся так Клоду насолить, то напрасно, Фаустус от короткого ёжика Джима с ума сходил. Этакая жертва подпольной лаборатории. И чего его так возбуждало, не ясно, но стоило Маккену из-под стилиста тюремного прийти, Клод ему сорочку хирургическую выдаст, чтобы зад был открыт, а всё срамное спереди прикрыто, повалит на стол и отымеет всласть. Джим скулит, вырывается, но только для вида, потому что сам кайф ловит. До сегодняшнего дня ловил. А после той самой ночи сидел и смотрел на Клода, как на врага или ещё хуже — предателя. Фаустус себя предателем не чувствовал, хотя гадкое ощущение внутри всё-таки было. Но Джим был сам виноват: разбил голову пациенту, а потом напал на самого Клода. Пока вязали, кусался и ещё долго орал, что Фаустус ублюдок, что Маккен однажды эту мразь педерастическую убьёт. Клод тогда заметил ему, прикрывая распоротую щёку, что сам Джим такой же точно педик как и он. Что было правдой. Маккен мог сколько угодно рассказывать об изнасиловании, о принуждении его целомудренной особы, но стоило его разложить на столе или на диване, так он тут же смолкал и подавался на ласки, скуля как последний блядёныш. Сосал умело, ещё бы, учился-то как долго, любил это дело, старался. Особенно любил за Клодом смотреть, как тот реагировал. Фаустус старался никак не реагировать, выходило плохо, разве можно оставаться равнодушным, когда тебя столь услужливо обрабатывают? Глазами блядскими смотрят, языком розовым по члену водят, и сразу ясно, о чём эта дрянь думает: «Ты в моей власти, ты меня хочешь, и я тобой как хочу, так и буду крутить». Клод тогда хватал его за голову и насаживал до конца, чтобы увидеть как глаза эти, в которых самомнение так и плещется, распахнутся, а розовые губы обхватят его плотно и ещё усерднее заработают.       Допёк его Джим, когда ко всему прочему устроил голубую забастовку с несколькими пациентами и до кучи написал на него доносы, которые спрятал по клинике везде, где смог. Мол он такой-то такой-то, доводит до сведения работников больницы, что их главврач — ублюдок и насильник, и что трахает его несчастного во все дыры и принуждает заниматься этим каждый день, а у него де задница не казённая и её беречь надо. «Помогите люди добрые, спасти одну тощую задницу и один очаровательный рот!»       Клод после этого долго рассматривал губы Джима, думая, очаровательные они или просто блядские. Решил, что в конечном итоге Маккен не соврал и его губы даже будучи столь неприличными, могли претендовать на очаровательность.       — Рот у тебя и правда, очаровательный, — сказал он, комкая бумажку. — Дырка эта по центру особенно.       — А я знаю, что вы к моей дырке неравнодушны. Только она моя, а не ваша. Идите и свою пользуйте.       Допёк, окончательно допёк. Схватил ублюдка и лично отвёл в изолятор, чтобы мозги проветрить, а тот не успокоился, нет. Хотя обычно становился тише воды, ниже травы, но здесь всё как-то по-другому вышло. Не то книжек начитался, не то пациентов наслушался, начал Джим по стенам дерьмо размазывать, натурально пальцем мазал в темноте. Говорил: «Всегда я мечтал быть импрессионистом. А что? Ван Гог тоже грязью рисовал. Нищим был, но всё же творец. Может и я тоже творец?»       Творца насильно отвели в душевую и долго мыли, но запах дерьма всё равно не выветривался. На то оно и говно, едкое сильно. Клод смотреть на Джима не мог. Ведь не псих, не конченный. Неужели он сам его таким сделал? А вечером опять двадцать пять. Устроил на ужине бунт, все кидались котлетами, оставшимися с обеда. Джим опять творил, в этот раз мазал стены клюквой. «Ну хоть не пахнет», — философски думал Клод, уже самолично отмывая чудовище. Последним испытанием, которое и привело к наказанию, стало соблазнение пациента. Это ж надо было додуматься отвести соперника во время обхода в туалет — когда ясно, что Фаустус скажет найти двух пропавших — и беззастенчиво дарить свой очаровательный рот кому-то другому.       — Хочешь с другими трахаться? — жёстко спросил Фаустус, держа Джима за шкирку. — Я тебе это устрою.       Санитары были желторотиками, студенты-медики, впахивающие на самой неблагодарной работе, какую только можно было сыскать. На предложение отреагировали не без интереса, но как-то слишком уж стеснительно. «Ничего, — думал Клод. — Стоит только начать, а там уже дело пойдёт…» И он оказался прав. Вседозволенность она даже из скромников творит насильников. Фаустус не знал, кого ненавидел больше: Джима, за то, что довёл его до такого, этих двоих, что оттрахали Маккена до соплей и слёз, или себя, за то, что испортил двух студентов, у которых вся жизнь была впереди. Джим поначалу не верил, что Фаустус с ним так поступил и потому нервно шутил и смеялся как обдолбанный, а потом вопил ещё хуже, скулил и просил его не трогать. Клод сжимал кулаки, стараясь не прервать экзекуцию, иначе бы Маккен понял, что мог помыкать им. «Не будет такого, мальчишка, — думал он. — Никогда не будет».       Сколько бы Фаустус себя не успокаивал, а ненавидел этих двоих уже так, что был готов убить. Те из смотровой выходили довольные, делились впечатлениями и в их лицах Клод сразу прочёл собственное отражение — деспотичный ублюдок. А Джим смотрел на него уже не с ненавистью и не с мольбой, как мог бы, иначе, по-взрослому, понял наконец, с кем дело имеет.       — Обдрочился небось весь? — цинично спросил он, стирая сперму с собственного тела и морщась. — Чего молчишь? Помоги хоть до душевой дойти, меня ноги не держат.       Не помог, ушёл, оставив так. Маккен посмотрел вслед и с ядом в голосе сказал:       — Брезгуешь. Так тебе и надо.       В смотровой была низкая квадратная ванночка, в ней иногда подмывались. Маккен кое-как дошёл до неё, держась за стену, включил едва тёплую воду и просидел так под тонкой струёй час. Когда его санитары обнаружили, он был похож на покойника. Носом шмыгал и дрожал. Фаустус, шокированный собственным поступком и реакцией Джима на него, забыл уведомить персонал о том, что Маккену нужно помочь.       А Джим потрясён не был, весь эффект сошёл на нет во время полового акта. Накатили апатия и усталость, и уже не хотелось ни сопротивляться, ни спасать себя, ни чтобы кто-то другой спасал, даже сдохнуть и то хотелось как-то вяло. Завтра или послезавтра, когда-нибудь, когда не будет так плохо. Клод его не осматривал, сопли Джима лечила другая докторша. А ещё приходил не то уролог, ни то чёрт знает кто. Водил опять в ту же смотровую, брал анализы. Маккен даже подумал, что опять его ведут на заклание, может, у Фаустуса фетиш такой — подсматривать, как чью-то бедную тушку трахают среди медицинского оборудования. Но нет, осмотрели и отпустили.       И вот теперь сидел он у Клода, последние раны зализывал, часть из которых получил после бурного анального приветствия. «Вот человек, а? Неделю не виделись, а он вместо извини или хотя бы привет, поставил раком и выебал. Ну не урод ли?» — обиженно думал Маккен.       — Ну так что? — спросил Джим, вставая с дивана как был и подходя к столу Клода. Найдя глазами у него пачку сигарет, он беззастенчиво взял её и вытащил одну.       — Положи обратно, — сказал Фаустус, смотря на Маккена с раздражением.       — А то что? — спросил Джим, похабно улыбаясь.       — Руки оторву.       — Оторви, — пожал плечами Джим, ища глазами зажигалку. Найдя её, он потянулся за ней, и тут же его ладонь сверху была придавлена рукой Клода. Фаустус вывернул кисть Джима и тот зашипел.       — Ещё раз так сделаешь, и я её сломаю, — пообещал Клод, отпуская руку Маккена. Джим тёр запястье и зло смотрел на Фаустуса.       — Ну ты и мудак, — протянул он. — Поиметь поимел, а закурить не дал.       — Сядь и жди пока закончу, — сказал Клод, кивая на диван.       — Мне в ответ тявкнуть? — серьёзно спросил Джим.       — Тявкаешь ты и так слишком много, лучше помолчи, — ответил Фаустус без иронии. Маккен не послушался. Сел на стол Клода и провокационно подвинул ногу, пытаясь добраться до его паха. Фаустус схватил лодыжку и дёрнул её вниз так, что Джим съехал со стола прямо на Клода.       — Чего ты добиваешься? — спросил Фаустус недовольно.       — Ничего, — честно сказал Джим, облизывая губы.       — Это твоё ничего имеет подтекст.       — Ух ты, какой внимательный, — подхватил Маккен.       — Тебе одного раза мало?       — Одного раза с тобой или с ними? Так, там был не один раз и не два, — сказал Джим, следя за реакцией Клода. Тот помрачнел и попытался спихнуть Маккена с колен, но ему не удалось этого сделать. Мальчишка вцепился в его плечи как клещ и не отпускал. Фаустус обнял Джима, одной рукой спустился к пижамным штанам, прямо под резинку залез, ощупывая замёрзшую задницу и разработанную дырку, в которую с четверть часа как кончил. Маккен горячо запыхтел на ухо, заскулил, но не вырывался.       — Ты так растянут, — сказал Клод, просовывая три пальца в анус Маккена. — И всё равно хочешь ещё, — добавил он, резко вставив фаланги пальцев до конца. Джим всхлипнул, вжался лицом в плечо Фаустуса, закусывая его рубашку. Клод поднял его лицо и поцеловал, сминая припухшие губы.       — Оба отверстия натружены, — усмехнулся Клод, касаясь свободной рукой воспалённого рта. Джим облизал пальцы, смачивая их слюной, пошло причмокивая, и не сводя глаз с Фаустуса.       — Ради вас, дорогой доктор, так усердствую, — сказал Джим. — Работаю всеми отверстиями, лишь бы вам было хорошо.       Получив за это несильный подзатыльник, Маккен надулся и сказал:       — Что за времена настали, за правду и то шпыняют. А ты чего ждал от меня? Что я тебе без сарказма скажу, что испытываю к тебе нежные чувства или что обожаю с тобой трахаться? — ядовито поинтересовался Джим.       — Будешь врать, что не любишь?       — Не буду. Ненавижу тебя и твой член. Чтоб он у тебя не встал никогда, — Маккен пихнул главврача в грудь и попытался встать, но Фаустус сжал его за руку, не давая сбежать.       — Только вот он уже встал, — сообщил Клод, переворачивая Джима лицом к столу и укладывая грудью на столешницу. Фаустус стянул пижамные штаны, оголяя бледные ягодицы пациента. Растянутое отверстие, скользкое и горячее, влажно поблёскивало и пульсировало.       — И всё-таки ты такой же маленький лжец, как и раньше, — сказал Клод, касаясь возбуждённого члена Джима. — Если тебе так неприятен секс, какого чёрта у тебя так стоит?       — Я же не старик как ты, — ответил Маккен, ерзая по столу. — У меня может стоять на что угодно.       — А я думал, ночь в компании двух санитаров утолила твои аппетиты, — Джим замер, вспоминая отвратительные ощущения от прикосновений, тупой смех и подначки. А ещё сильное желание отрешиться от происходящего.       — Как видишь, не утолила, — ответил он, стараясь скрыть дрожь в голове.       — Жаль, — Фаустус расстегнул брюки, спустил трусы. — Раз я уже так стар, а тебе не терпится, возможно, стоит повторить? У нас есть ещё санитары, — сказал Клод, прижимаясь к заду Джима. Маккен переваривал услышанное секунд пятнадцать, а потом извернулся, схватил Фаустуса за грудки, притянул к себе и поцеловал, пропихивая свой язык ему в рот. Клод опешил от такой прыти и чуть не свалился на Маккена, в последний момент оперевшись рукой о столешницу.       — Сочту это за отказ, — сказал Клод, когда оторвался от губ Джима.       — Будь так добр, — хрипло ответил Маккен и потёрся ягодицами о член Фаустуса. Клод вошёл легко, дырка была хорошо растянута. Джим выгнулся словно кошка, оттопырил задницу и сразу перестал выглядеть как жертва, которую хотелось пожалеть. Истинная сущность Маккена вовсе не относилась к тому бедолаге, которого он каждый раз строил перед Фаустусом. Нет, этот сучёныш кайфовал, когда Клод его трахал, скулил, визжал, двигался навстречу члену раскрытым очком, облизывал губы, явно желая, чтобы его ещё и спереди заткнули. У Фаустуса крышу рвало, смотря на этого провокатора. Выебал так, что в ушах зазвенело, повалился сверху, тяжело дыша, ноги почти не держали, а Джим ещё умудрялся двигаться и пыхтеть недовольно. Клод нащупал его член, влажный и мягкий. Кончил, даже не прикасаясь к себе. Фаустус дышал во влажный висок, ощущая, что грудь и спина Маккена были мокрыми от пота. Да и шея у Джима была влажной и лоб. Клод засунул пятерню в светлые волосы и оттянул их, поворачивая лицо Маккена к себе. Очаровательный рот тут же скривился в ядовитой усмешке.       — Может, всё-таки слезешь с меня?       «И почему он не может помолчать? — с тоской думал Клод, не пытаясь сдвинуться с Маккена. — Просто заткнуться и ничего не говорить?»       — Доктор Фаустус, а вы давно практикуете анальное лечение пациентов с нежелательными влечениями?       — Только самый запущенный случай, — ответил Клод без улыбки, касаясь губами щеки Джима. Маккен поморщился и зашевелил пятой точкой. Фаустус встал и вытащил член. Из растраханного ануса потекли капли спермы.       — Где салфетки? — спросил Маккен, пытаясь нашарить рукой на столе Клода упаковку с салфетками.       — Иди в душ, — сказал Клод, дав Джиму искомое. — От тебя несёт.       — Меньше кончать надо, — ответил Маккен, вытираясь. — И вообще, от меня на прошлой неделе хуже пахло, а тут подумаешь… — Джим замолчал и широко улыбнулся. — А если я мыться не буду, ты перестанешь меня трахать?       — Обойдёшься, — сказал Клод. На немой вопрос Маккена, он добавил:       — Насильно помоют, — Джим сразу же приуныл.       — Ну да, тут же карательное учреждение. А я, может, бастую.       — Это против чего же?       — Против вот таких вот методов лечения.       — Пару минут назад ты был очень даже не против.       — Я же твой невменяемый пациент, забыл? А ты пользуешься моей беспомощностью.       — Кончай этот балаган и иди в душ, скоро обед.       — А ты сам меня будешь мыть или опять отдашь персоналу мучиться?       — Тебе так не терпится? — спросил Клод серьёзно. Джим натянул штаны на тощий зад, надел пижамную рубашку.       — А тебе? — в том же тоне спросил Маккен. — Чего молчишь? Думаешь, я не знаю, какой ты кайф ловишь от моей беспомощности? Ты бы с радостью меня на цепь посадил и приходил изредка радовать своим вниманием.       — Если ты столь осведомлён, то должен понимать, что не стоит испытывать моё терпение и подкидывать идеи.       — А что реально посадишь?       — Всему своё время, — ответил Клод неопределённо. — Джимми, иди в душ, потом зайди в медотсек.       — Зачем? У меня всё нормально, ничего не болит, — Фаустус тяжело выдохнул и встал изо стола. Взяв Маккена за плечо, он вывел его из кабинета и вышел сам, закрывая дверь на ключ. Джим следил за этим с долей самодовольства. В той же манере: Маккен впереди, Клод сзади, ведущий его за плечо, они дошли до душевых.       — У меня нет полотенца, — тут же сказал Джим, но Фаустус не обратил на его слова никакого внимания. Отперев длинный узкий шкаф, он извлёк из его недр большое белое полотенце из стопки точно таких же и отдал Маккену. Оттуда же он достал мыло.       — Чего ты ждёшь? — спросил Клод, смотря на переминающегося с ноги на ногу Джима.       — Ты же собирался сделать это сам, — сказал Маккен вызывающим тоном и тут же понял, что, зря выделывался. Должно быть, чаша терпения была уже переполнена, и не стоило злить личного психопата. Фаустус схватил Джима за шиворот и поволок его в душевые, отпихнув его в одну из кабинок, отделённых от остальных облицованными в кафель стенами. Маккен раскрыл рот, чтобы сказать, что он всё понял и помоется сам, но Клод успел открутить вентиль с холодной водой, и направить душ ему в лицо. Вся пижама Джима и костюм Фаустуса намокли. Маккен вцепился в плечи психиатра, словно ободранный кошак, не желающий принимать ванну, но Фаустус сжал беззащитное горло Джима и прижал его к стене, направляя душ в раскрытый рот.       — Прекрати! — заверещал Маккен, кашляя и пытаясь укрыться от потока воды. Клод бесстрастно смотрел на него, а потом закрыл воду и отпустил Джима. Тот сполз по стене, дрожа и кашляя. Фаустус тут же поднял Маккена за грудки и встряхнул его, заставляя смотреть на себя.       — Ты будешь меня слушаться, — сказал Фаустус.       — Мудак, — зло ответил Джим, отпихивая Клода. — Иди ты на хуй.       Фаустус отрешённо смотрел на трясущегося Джима, пижамная рубашка прилипла к телу и сквозь неё торчали соски, штаны облепили промежность. И Клод с удивлением понял, что мелкий пиздюк возбудился. Его только что прижимали к стене и угрожали, а у него встал. Маккен был такой же трахнутый на голову, как и он, потому что Клод тоже чувствовал возбуждение. Потянув Джима на себя за мокрую рубашку, он расстегнул её, обнажая тощее тело. Маккен напряжённо ждал, не пытаясь отодвинуться. Коснувшись губами соска, Фаустус лизнул его, а потом прикусил, вырвав из уст Джима тихий вздох. Клод взглянул на Маккена, подмечая, что у того появился нездоровый румянец и лихорадочный блеск в глазах. Включив тёплую воду и напугав этим Джима, Клод передал ему душ.       — Мойся, я принесу тебе сменную одежду.       Маккен тупо смотрел вслед Фаустусу, а когда тот скрылся, стянул с себя мокрые штаны и встал под тёплые струи воды, наконец согреваясь. Его от чего-то шатало, хотелось побыстрее согреться, а потом лечь спать. И чтобы этот козёл, который так нещадно его драл, чтобы он… Джим, разочарованный в самом себе, долбанул кулаком по стене и затряс ей. Наступило моментальное отрезвление. Фаустус пусть идёт к чёрту и не трогает его. А вместе с ним туда же пусть идут эти мысли о поцелуях с ним и красочные картинки из совместной ебли. Маккен стал замечать, что что бы Клод не сделал, его это сильно возбуждало. Если раньше он боялся Фаустуса, от одного его взгляда у него поджилки тряслись, то сейчас, они может и тряслись, да только не от страха, а от того, что хотелось жутко. А ещё выбесить его хотелось, чтобы он от злости и бессилия не знал, что с ним — Джимом сделать. Правда, Клод уже и так не знал, потому и отдал санитарам. Оказалось, довольно действенно, поскольку вот санитары Маккена никак не возбуждали. Проблема была в том, что и мягкий Клод, каким он бывал крайне редко, Джиму стал невероятно нравиться. Раньше он такого Фаустуса терпеть не мог, поскольку считал это притворством, лицемерием и как минимум издевательством. Сейчас же он не знал, что думать, пусть даже всё это было притворством, Джим готов был подыграть ему. Пусть это будет их маленький спектакль, где они друг друга как будто любят и заботятся. Это ведь не так и плохо? За неимением настоящего чувства, не грех заменить его суррогатом. Это же всяко лучше, чем трахаться из ненависти? И это в любом случае лучше, чем быть одному. Джима тяготило осознание того, что единственным близким человеком для него был Клод — посторонний мужчина, который видел в нём не более, чем секс-куклу. Поэтому он всё больше погружался в свои грёзы, где Фаустус был нечто большим. Может он даже влюбился в него.       «А пусть бы и так», — подумал Маккен. — Кому от этого будет хуже? Разве что мне. Но мне и так хуже некуда. Даже если он найдёт себе другую игрушку. Наплевать». Спасительной мыслью от того, что Клод скоро наиграется и бросит его, было то, что всегда можно покончить с собой. Мысль о самоубийстве успокаивала и дарила надежду. Может, в следующей жизни ему повезёт больше? И там Клод не будет его садистическим психиатром, а будет кем-то другим. Кем-то, кто умел любить, а не пользоваться.       — Я принёс тебе сменную одежду… — Клод заглянул в душевую и нашёл клинического кретина, вновь впадающего в своё депрессивное состояние самоистязания. Сидел под душем и ненавидел себя молча, обзывал последними словами.       — Долго ещё этой хернёй страдать будешь? — Джим растянул губы в улыбке.       — А вам доктор, говорил кто-нибудь, что материться нехорошо? Вы же человек с высшим образованием, с двумя даже. Кстати, первое-то у вас, какое?       — Терапевт.       — Вот оно как, диагностируете… Ну и как я на ваш взгляд?       — На мой взгляд тут и без диагностики всё ясно, вставай и вытирайся.       — А мне вот никогда это не светит, — ответил Маккен, вставая и закрывая кран. — Получить образование…       Джим взял полотенце и накинул на себя, кутаясь в него.       — А вы знаете, что оно у вас элитное? Самое дорогое из всех. А вы его на что потратили? Вот на это?       — Считаешь, я бы мог лучше распорядиться своими возможностями? — Клод выгнул бровь.       — Считаю, что прежде чем давать человеку медицинское образование, нужно проверить насколько его моральные ориентиры соответствуют общепринятой человеческой нравственности. Ваша вот, крайне сомнительна. Есть что возразить?       Но Клод не стал возражать, он сам считал также. С другой стороны, он никогда не хотел быть ни врачом, ни психотерапевтом. Родители настояли, а ему было всё равно. И вот он стоял перед покалеченным пациентом и не мог оправдаться не то, что перед ним, перед собой не мог.       — Ну и чего ты молчишь? — спросил Маккен недовольно, уже вытеревшись и накрывшись влажным полотенцем, из-под которого торчали две цыплячьи лапки, покрывшиеся гусиной кожей. «Волоски светлые, как у ребёнка», — подумал Фаустус, осматривая ноги Джима. — Долго мне тут ещё прохлаждаться?       Клод кинул Маккену свежую пижаму и тот еле успел поймать её.       — Одевайся быстрее, — сказал Фаустус и вышел в коридор.       Когда Джим закончил, Клод безучастно стоял подле душевых и смотрел прямо перед собой.       — Сам меня сопроводишь? Я что, под конвоем? — спросил Маккен, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание. Фаустус посмотрел на него и кивнул в сторону медблока.       Джим шёл чуть поодаль, не желая привлекать внимание других. Спина Клода была прямой, широкие плечи расслаблены, в его фигуре не было ничего, что бы указывало на его эмоции. И Маккен подумал, что все те чувства, которые он напридумывал сам себе, в порыве очеловечить Фаустуса, спасают его, но когда-нибудь они станут причиной его гибели. Потому что заигрывать с тем, кому неведом стыд, неизвестен страх, кто отвергает нравственность, всё равно, что подписать себе смертный приговор. Психопаты никогда не оставляют своих жертв в живых. И Клод его не оставит. Это можно было бы назвать любовью, и Джим называл это чувство между ними именно так, но оно никогда не являлось ей, потому что они оба понятия не имели ни о какой любви. Оба чувственно уродливы, ущербны, они до самого конца будут причинять друг другу одну лишь боль.       — Ты хранишь здесь запасной костюм? — спросил вдруг Джим, только сейчас понимая, что Клод в другой одежде. Фаустус обернулся и, заметив, что Маккен идёт на почтенном расстоянии, подошёл к нему и, взяв за плечо, молча повёл в медицинский отсек. Конец.