Старые отцовские часы

      Поезд неспеша волочился по заснеженной равнине, раздражающе скрипя и усыпляюще стуча тяжёлыми колесами. Ничего, кроме этого, не было слышно: ни пыхтения будки, ни свиста выхлопных труб.

Поезд был гружен «живыми трупами».

      Свыше сотни пленных; продрогших, обезвоженных, с выступающими костями и скулами. Тихо, почти не шевелясь, они сидели на сене, на деревянном полу вагона. Доселе незнакомые люди жались друг к другу, в надежде хоть немного согреться. Здесь были и женщины, и мужчины, и парни, и девушки. Дети и старики ехали другим поездом, в противоположном направлении.       А этих волочили в город, для использования в качестве рабов на производстве, пока сами не сдохнут от скудного продовольствия или недосыпа.

Везли русских.

      Уже третий день они тащились в железных многоместных «гробах», замерзая на полу, где почти не было места. Кто-то спал, а кто-то нет.       Этот рыжий парень в углу не открывает глаза уже вторые сутки. Он бледен настолько, что его и без того светлые ресницы сливаются с цветом его век, пальцы посинели, нос тоже. Вместо мышц — кости, которые, казалось, в любой момент порвут натянутую сероватую от грязи и окоченения кожу. Ему не больше семнадцати.       Посередине сидит девушка с длинными волосами, заплетенными в косу. Когда-то она была монахиней одного из подмосковных монастырей. Их там было много: человек двадцать. С утра она просыпалась с молитвой, умывалась родниковой водой, надевала рясу и шла в церковь. Святилище, которое стёрли с лица земли.       Она не была самой молодой, но немцы забрали именно ее, а всех остальных загнали в церковь и взорвали. Девушка услышала предсмертный крик, и ее оглушила разорвавшаяся неподалеку бомба. Это все, что она помнила перед тем, как очнуться в поезде с непокрытой головой и в рваной одежде. Было видно, что немцы над ней издевались, но ей было уже все равно. Монахиня даже перестала молиться. Просто сидела и стеклянным взглядом сверлила белевшие колени, проглядывающие из-под длинной, местами порванной юбки.       Эти несчастные уже никому не интересны. Они обречены. Из них выживут единицы, остальные будут замучены проклятой войной. В то время были тысячи таких же, как они. И прекратить это могло лишь чудо…       Анастасия Розова — двадцатилетняя русская девчонка из Белгорода, совсем недавно окончила несколько курсов факультета на должность бухгалтера. Родственников не было — приютская девочка. Говорили, что родители отдали ее туда из-за того, что не могли прокормить даже себя, не то что ребенка.       Выйдя из ненавистного детского дома, она сразу пошла в институт и прилежно училась, пока не грянула война.       Двадцатого февраля Настя возвращалась домой, после ночной смены, но, подойдя к родному зданию, не поверила своим глазам: все пылало, озаряя улицу ярчайшим светом живого грохочущего пламени. К горлу Розовой подступил ком; сзади чьи-то холодные и противные руки зажали ей нос и рот. Она чувствовала, как ее волочат назад с приличной мужской силой. Не обладая особыми средствами к сопротивлению, Настя не могла ничего с этим поделать и лишь беспомощно трепыхалась в тисках чужих рук.       Спину через пальто резали пуговицы от шинели. Анастасия отчётливо, правда сквозь пелену, слышала мужской рык. От дерганий, словно рыба на суше, руки незнакомца сжали ее дыхательные пути ещё сильнее и через несколько секунд она потеряла сознание. В ушах стоял звон, в глазах потемнело и конечности стали ватными. Девушка издала стон и отключилась.       Очнулась она лишь через некоторое время в большой железной машине. Под металлической крышей прицепа было темно, Розовая могла лишь разглядеть поблескивающие в темноте пуговицы и фурашку. Свои — не свои? — стучало в висках у Анастасии. — Куда везут, зачем? А вдруг не свои…       Через тридцать минут, что показались девушке часами, машина резко остановилась. Все ее опасения подтвердились — это были солдаты вермахта. В ушах шуршала немецкая речь.       Солдат, сидевший до этого у двери, одним движением распахнул ее и оглядел машину изнутри: на полу лежали несколько девушек и женщин, у которых отняли пальто и, большинство, без сознания, бросили на холодную поверхность в грузовике. — Auf den Ausgang! (в перев. с нем. — На выход!) — крикнул тот самый солдат так, что его твердый голос эхом отразился от стен повозки.       Ни одна женщина не могла знать что он сказал, но, по интонации все поняли, что надо как можно быстрее выходить из машины. Человек десять освободили фургон и построились в шеренгу, с испугом разглядывая немецких солдат.       Подошел командир в черной, блестящей чистотой фуражке. Безразличным взглядом осмотрев присутствующих, он скомандовал: — In den Zug, schnell. (в перев. с нем. — В поезд, быстро.)       Солдаты кивнули и быстро вытолкали женщин на перрон.       Ноги скользили по заледеневшему помосту. По щиколоткам, как извивающаяся мамба, пополз мороз. Волосы на теле встали дыбом, кожа стала похожа на крупную наждачную бумагу. — Dorthin! (в перев. с нем. — Туда!) — вскрикнул командир и спинами девушки ощутили на себе толкающие удары прикладов.       За несколько секунд немцы втолкнули женщин в вагон, где уже сидели несколько человек, испуганным взглядом сжигая их из темноты.       Девушек заставили сесть и с грохотом захлопнули тяжёлую дверь.       В вагоне потемнело. Воздух поступал из маленьких окошек, находящихся под самой крышей. Вместе с кислородом, сюда, как ядовитый газ, проникал холод, образуя вокруг отверстий мерцающую изморозь.

***

      Прошло около трёх дней. Раз в несколько часов вагон открывался, в пленных бросали мешок с огрызками и хлебными кусками, и вновь захлопывали дверь. В первые сутки все были готовы драться за еду, но позже каждому все равно доставалось понемногу.       На третий день в углу уже лежали несколько трупов. Люди замерзали, сдавались, бросали жизнь, заключая сделку со жнецом, уводящим их в лучший мир. Над поездом летала смерть, как огнедышащий дракон, обвивая своими крыльями железные коробки с постепенно сгорающими спичками. Эти несколько часов казались годами. Мучительно длинными и бесполезными.       Поезд издал последний, самый протяжный скрип, заставивший вздрогнуть ещё дышащие тела. Все почувствовали, что поезд остановился. Снаружи потоком неслась немецкая речь, загремели двери вагонов. В железный ящик резко ворвался серый свет. Пахнуло холодом. — Aufstehen! (в перев. с нем. — Подъем!) — от старых стен отразился хриплый голос командира. — Gehen hinaus! (в перев. с нем. — Выходите наружу!)       Все оставшиеся в живых, как могли, быстро вышли на морозный воздух. На полу остались лишь трупы и те, кто не мог двигаться. — Schnell! (в перев. с нем. — Быстро!), — на мужчину, распластавшегося на полу, обрушился шквал громкого голоса.       Не дожидаясь действий, командующий втолкнул в вагон солдата. — Erschieß. (в перев. с нем. — Пристрели.)       Хрустнул затвор. — Нет! Прошу, не надо! Нет! — прокричал обессиленный русский, прикрываясь руками и с мольбой смотря прямо в глаза гитлеровцу, который с каменным лицом направлял дуло на бедолагу. Его голос тут же заглушила пулеметная очередь.       Анастасию передернуло, на глазах начали образовываться слезы, но она сумела их сдержать. А ведь никто не знал: кто этот мужчина? как его зовут? сколько ему лет? есть ли у него семья? Никому не было до этого дела. После расправы его труп погрузят вместе с остальными замерзшими на спецповозку, отвезут за город и сожгут, или бросят в общую яму и бесцеремонно закопают с десятками таких же, как и он. Его не ждёт дома жена — ее убили у него на глазах. Он не успел даже попрощаться с детьми — их увезли на другом поезде, в другом направлении.       Из вагонов стекали «живые мертвецы», с побуревшей кожей и впалыми щеками. У этих людей можно пересчитать ребра, нащупать печень, сквозь тонкую кожу почувствовать, как где-то внутри неровно бьётся ещё тёплое сердце. Ходить было тяжело: ноги затекли, а потому приходилось передвигаться через боль, если оставались чувства. Некоторые, за часы неподвижности, потеряли способность к ходьбе. Ноги были ватные, двигаться получалось только по инерции. Главным негласным правилом было — не падать.       Упавших немцы поднимали, как марионеток, оставляя на коже синяки и толкали дальше. А кто не мог идти… Того расстреливали на месте.       Иногда на снегу виднелись алые пятна, валялись сгустки крови и куски одежды. От всего этого было тошно, но нельзя было останавливаться — нужно идти туда, куда шла толпа.       На выходе русских распихивали по грузовикам, кого куда направят. Каждая машина после этого уезжала на свой завод, на свою шахту, в свою лабораторию.       Девушка с ужасом смотрела на происходящее и не могла поверить в то, что видела. Внезапно она почувствовала, как ее за плечо схватила чья-то сильная рука и вытянула из потока. — Вот эта тоже вроде ничего отправим ее к Клаусу. (в перев. с нем.)       Анастасия поняла лишь последнее слово. Почему ее выцепили из толпы? Что за Клаус? Куда ее ведут?       От сотни вертящихся в голове вопросов, у Насти кружилась голова. Она, как могла, быстро перебирала тонкими ногами, пытаясь успеть за тащащим ее куда-то белобрысым рослым здоровяком.       Ее отвели в комнату, где тихо сидели ещё около десяти-двенадцати девушек. — Sitz hier. (в перев. с нем. — Сиди здесь.) — неприятно, с издёвкой улыбнулся молодой человек, бросив девушку на пол и с силой закрыв железную дверь.       Ася бегло оглянулась, но увидев двух солдат с автоматами, стоящих у стены, она попятилась в кучу соотечественниц. — Что здесь происходит? — прошипела она как можно тише, но ее все равно услышали. — Schweig! (в перев. с нем. — Заткнись!) — крикнул один из служивых.       Настя закусила язык. С этими ребятами лучше не пререкаться.       Через полчаса их было уже семнадцать. Девушки сидели на грязном, застеленном сеном полу. Травинки резали кожу, впивались, оставляли царапины. Нескольких из бедолаг притаскивали за волосы, волоча по промерзшему перрону. Они были в синяках и кровоточащих ссадинах. Плачущих гитлеровцы били тряпкой по рукам, ногам, но лицо не трогали. Белобрысый пару раз замахивался рукой, но на него тоже кричали: — Nicht im Gesicht! (в перев. с нем. — Не в лицо!)       Через пятнадцать минут здоровяк зашёл в комнату. — Alle sind weggenommen. (в перев. с нем. — Всех забрали.) — он, со вздохом осмотрел присутствующих девушек довольным взглядом. — Wir können gehen. (в перев. с нем. — Мы можем ехать.) — Aufschtehen. (в перев. с нем. — Встать.) — скомандовал человек с автоматом и жестом перерезал ладонью плашмя воздух.       Девушки поняли что от них требовали и, пошатываясь, встали, опираясь друг на друга.

***

      Через час их привезли в какой-то переулок, между двумя кирпичными домами и выстроили в шеренгу. Белобрысый с силой постучал в железную, выкрашенную в серый цвет дверь, при этом создавая в воздухе неприятные звуки, от которых некоторых присутствующих аж передернуло. Через семь-восемь секунд на пороге появился мужичок, за которым вышли ещё четыре вооруженных человека. — Гюнтер, дружище, я ждал тебя пол утра! (в перев. с нем.) — улыбнулся во весь рот Клаус. — Поезд опоздал, я не виноват. (в перев. с нем) — блондин с холодным взглядом посмотрел на улыбающегося во весь свой полужелезный оскал мужчину, сложившего руки на своём сравнительно небольшом пивном пузике. — Брось, не переживай, я не ругаю тебя. (в перев. с нем) — толстячок резким взглядом осмотрел девушек, по их спинам пробежали мурашки. — Хороши, чертовки, где урвал? (в перев. с нем.) — Не важно. Ты говорил, что у тебя есть какой-то русский сутенёр. (в перев. с нем.) — Есть такой. Ну, он не русский. Он просто говорит по-русски, а так он то ли из Польши, то ли из Украины. А что? Они по-немецки совсем… (в перев. с нем.) — Ни слова, полагаю, (в перев. с нем.) — Гюнтер бросил быстрый взгляд с полоборота. — Но если прикрикнуть — сразу шевелятся. (в перев. с нем.) — Симпатично, симпатично… (в перев. с нем.) — деловито перебрал пальцами довольный покупатель. — Обидно, конечно, но иностранки у нас даже лучше идут, знаешь ли. (в перев. с нем.)       Лысоватый богатей задумался, прыгая взглядом по прелестным бледным грязным лицам девушек. — Ладно, так уж и быть возьму всех. Шестнадцать, семнадцать… Стоп, мы на двадцать договаривались. (в перев. с нем.) — Не было столько. Кого-то зацепило «шальными», хочешь, вернись на Хауптбанхоф, подбери, я… (в перев. с нем) — Ну что ты вспылил? (в перев. с нем) — толстячок похлопал блондина по плечу. — Я тоже человек, я тоже понимаю. Я отдам тебе всё, на сколько мы договаривались. Ты привез действительно хороших девочек. Надеюсь, они окупятся. Хватит оправдываться, ты падаешь в моих глазах, как мужчина! (в перев. с нем)       Белобрысый отдернулся, немного склонив голову. — Ладно, хватит тут раскисать. Деньги на бочку и мы с ребятами уедем куда подальше отсюда. (в перев. с нем.)       От этих слов у мужчин закипела кровь. Таких охотников за наживой надо было ещё поискать. Они были готовы продать все что угодно ради прибыли, лишь бы урвать побольше денег, да скрыться.       Банда была небольшая, всего четыре человека, поэтому наличных каждому доставалось достаточно. Гюнтер был их предводителем: он искал покупателей, находил товар и обговаривал сделки. Работали ребята чисто, так что денег брали чуть выше среднего. Но слово они держали: нужен товар в определенный день — без проблем. А уж если в силу обстоятельств некоторые аспекты накрывались тазом из известного металла, то качеством поставленного можно было лишь восхищаться.       Клаус на несколько секунд зашёл обратно за дверь. Было слышно, как он ругается на немецком. Это звучало противно, как будто кто-то захлёбывается.       Банда в последний раз оценивающим взглядом осмотрела девочек, забрала из рук покупателя портфель с деньгами — там было несколько тысяч марок — пересчитала, проверила несколько купюр на качество. Гюнтер и Клаус пожали друг другу руки и отряд скрылся за углом.       Девушки всё ещё стояли на морозе. Они старались не шевелиться, чтобы ненароком прицелы четырех видалых вояк не были наведены в сторону пленных.       Клаус бросил на некоторых расстроенный взгляд: кому захочется отдавать такую кучу денег за живой товар? Тем более такой тощий: возможно, кто-то из них умрет от болезни, холода, или от голода — война не щадит и тех, что не воюют.       Мужичок жестом пригласил девушек пройти в помещение, но на движение их все же спровоцировали автоматы в руках охранников.       Все, стройным рядом вошли в железную дверь и им повезло: у Клауса сейчас был небольшой спад посещаемости, в дни блаженства проститутного бизнеса он бы каждую осмотрел, выбрал бы лишь нескольких получше, а остальных приказал бы убить, ибо девать их больше некуда.       Войдя, девушки поднялись по невысокой металлической лестнице и вошли в полуосвещенную комнату. Там, их вновь выстроили у стенки, только на это раз в два ряда. В помещение вошёл мужчина. Он был неплохо одет, худощав, с гладко выбритой физиономией, выражающей в данный момент чувство превосходства над всеми присутствующими женщинами. — Добрый день, девушки. — по спине пробежали мурашки от непривычного уже русского языка. — С сегодняшнего дня вы можете забыть вашу жизнь: ваше имя, фамилию, дом, родину, семью и многое-многое другое. Назад для вас пути нет — это я вам гарантирую.       Мужчина властным шагом прошёлся по комнате, нагнетая обстановку и с внутренним восторгом ловя на себе изумление, исходящее от бледных, как стена, рядом с которой они стояли, девушек. — Вы можете сопротивляться. — тишину опять нарушил не самый приятный мужской голос. — Тогда будете убиты либо сами, либо убьют кого-то из-за вас. Так же, если вы будете заводить тесные дружеские связи друг с другом или, ещё чего хуже, с клиентами, это будет последняя дружба для вас и, возможно, вашего избранника или избранницы. Вы можете перейти на сторону силы, сторону победителя, как это когда-то сделал я… — мужчина похлопал себя по плечу, где висел почти новый знак третьего рейха.       От этого типа в горле у девушек уже был ком. Самодовольный кретин. Предал Родину, народ, ради того, чтобы целыми днями глазеть на проституток и командовать ими…       Ближайшие два часа куртизанки поневоле провели за четким инструктажем. Им выдали их рабочую «форму», незнакомец рассказал, что им можно делать, что делать запрещается, об обязанностях, в чем заключается их «ремесло», а также им раздали ключи от общих комнат, находившихся наверху. По истечении этого времени, некоторые девушки начинали плакать. Их воспитание, их взгляды и возможности перерезали, оторвали. — Если кто-либо откажется выступать, — ходил из угла в угол довольный мужчина. — Та из вас будет сильно, девочки, очень сильно наказана. Попытаетесь сбежать — вас растерзают прямо на улице. Городок маленький, женщин почти не осталось — вас разорвут, стоит вам показаться. В вашем-то виде. — мужчина развел руками. — Ну, по крайней мере, я бы, на вашем месте, сидел здесь, ибо там, вы — никто: денег у вас нет, языка не знаете, правда, пока что. Уроки обязательно будут, причём ежедневно. Каждый день вам ещё меня терпеть. — он противно улыбнулся. — Подъём в восемь, о чем ещё можно мечтать? Питание дважды и сухой паёк. Кровать, белье — девочки, поверьте, не всем на этом жестоком свете так хорошо живется.       Настя сидела на полу, уткнувшись взглядом в колени. Она была зла, действительно зла на себя. На всех, кто ее окружал. На этого мужика, считавшего, что он здесь господин… Она злилась, ибо дала себя захомутать, дала посадить в клетку, позволила помыкать собой…       Да о чем же это?! Она никогда не была свободна. Ее с детства окружили «кольцом»: того не говори, этого не думай. Послушание вошло в привычку: она не замечала, как выполняла кем-то установленную норму. Всегда поступала так, как хочется остальным, а не ей. И сейчас она игрушка: кукла для позорных утех, вертихвостка перед врагами, панацея для убийц ее родины. Ух, как она злилась! Ей хотелось реветь, прыгать, лезть на стену от собственных мыслей, которые, казалось, как удавка, сжали горло ее сознания.       С каждой минутой она все больше и больше погружалась в уныние и отчаяние. Каждая секунда вбивала гвоздь в ее самоуважение. Она — никто. У нее нет денег. Нет знания языка. Нет имени здесь, где она пустое место. Ее жизнь тут — это лишь несколько сотен марок, и то, за красивое тело и личико.       Мысли съедали ее изнутри, отрывая клыками куски от когда-то прекрасной души, и не жуя, проглатывали эти шматы живого, которые проваливались в бездонную пропасть.

***

      За большим столом сидел мужчина с металлической кружкой в руках и перебирал чертежи какой-то большой штуковины: то ли котла, то ли печи.       Пресный чай выпускал полупрозрачный белесый пар, хотя жидкость уже порядком остыла. По обе стороны от бумажного хаоса, который творился в этом рабочем беспорядке, лежали стопки из блокнотов и тетрадей, а завершала композицию старая, покрывшаяся рыжеватым налетом и пылью, настольная лампа.       Молодой человек поставил чай на стол, обессиленно плюхнулся на стул, выдохнул и потёр пальцами переносицу. — Черт возьми, когда же это кончится? (в перев. с нем.) — пробормотал себе под нос немец, поднялся со стула и с щелчком выключил лампу.       В кабинете стало темно. Сквозь незамысловатые занавески в комнату пробирался холодный свет уличного фонаря, от окна веяло холодом, как никак, зима на дворе.       Мужчина одним движением скинул с себя белый халат и направился к двери. Сняв с крючка ключи, всегда висящие рядом со входом, инженер усталым взглядом осмотрел кабинет и вышел, закрыв фанерную дверь с табличкой «А. Карстенберг», на замок.       До дома он ели добрался. Работать тринадцать часов в сутки с одним выходным, конечно, продуктивно, но совершенно не полезно для здоровья.       Завалившись в небольшую квартирку на окраине городка, молодой человек закрыл дверь на засов, скинул пальто, потёр руки, начинающие гореть от лёгкого вечернего мороза и направился в ванную, чтобы умыться перед сном.       Энергию дойти до постели дал поток холодной воды, в и без того замёрзшее лицо. Щеки налились красноватым румянцем, кончик носа немного пощипывало, а голубые глаза блестели, глядя на себя в грязное зеркало. На бровях были небольшие капли воды. — Один день. Один чертов день. Главное всё опять не проспать, (в перев. с нем.) — молодой инженер поплелся по небольшому коридору к кровати.       Опустив голову на подушку, он выдохнул и через несколько мгновений заснул.