Creek in love

Если чуть-чуть приоткрыть глаза и задержать дыхание, то можно представить, что это руки Твика ласково взъерошивают волосы на затылке, и его губы невинно касаются уголков губ, дразня и провоцируя на что-то большее. А если незаметно скосить глаза вниз и в сторону, то иллюзия разрушится, как в предсказуемых фильмах о перевоплощениях, потому что обнимает его сейчас Бебе, и именно на ее талии лежат руки Крейга, и ни в какой из параллельных вселенных Бебе и Твик не поменялись бы местами. Крейг сидит на парте, а между его разведённых коленей стоит Бебе. Больше половины прогуливают классный час, но в кабинете есть всего один зритель, ради которого Крейг готов играть свою роль до конца. И если открыть глаза во время неистовых, горячих поцелуев, то можно увидеть его самого, настоящего, сидящего за последней партой и обнимающего рюкзак, который стоит на столе. Он смотрит. Крейг может даже не проверять, он чувствует, как пронзительный взгляд высверливает в нем дыру, но все равно Крейг переводит взгляд прямо на него. Глаза в глаза. Уверенно и слегка самодовольно (он ведь репетировал этот взгляд, мечтая, как однажды разотрёт гордость Твика в порошок) он встречает чужой взгляд, и сердце замирает. И Крейг замирает вместе с ним. В чужих глазах, что сейчас так далеко, стоит такая растерянность, такое разочарование, что становится душно. Мурашки бегут по рукам и спине Крейга. Разочарование и боль плещутся в глазах Твика, готовые вот-вот перелиться через края и затопить все вокруг. Крейг уже почти тонет. О, да. Твику больно. Крейг пытается вызвать в душе хоть что-то похожее на радость, но ни черта не получается. Ни радости, ни торжества победы, внутри у него плещутся черные волны, под которыми не видно дна. Ради чего всё это? Единственное, что хочет сейчас Крейг, чтобы Твик перестал смотреть так, и рука сама опускается ниже, скользит по округлым бёдрам и забирается под юбку так, чтобы видели все. Чтобы видел он. Шёпот проносится по классу, и Бебе подпрыгивает на месте, очевидно смущённая. — Эй! — она слишком демонстративно отталкивает руку, которой позволяет и не такое, когда никто не видит. Крейг равнодушно хмыкает, но попыток больше не предпринимает, даже когда Бебе, раздражённая и слегка смущённая, отстраняется и начинает поправлять немыслимо короткую юбку, бросая из-под опущенных ресниц кокетливые взгляды. — Если хочешь, — она проводит кончиками пальцев по его не скрытому рубашкой предплечью, — то мы могли бы… — Не хочу, — обрывает ее на полуслове Крейг и, собравшись с силами, поворачивает голову и смотрит прямо на Твика. Крейг боялся, что Твик будет тщательно скрывать свои чувства, но Твик — открытая книга. Он даже не отводит глаза, когда Крейг вопросительно и слегка пренебрежительно приподнимает одну бровь. Ты что-то хотел? Но ответа не будет, Твик кусает губы и, схватив рюкзак, срывается с места и проносится мимо, слегка задев плечом дверной косяк. Кто-то провожает его смешком, кто-то отпускает по этому поводу несмешную шутку, Крейг же вырывает руку из цепкого захвата Бебе. Он мог бы обвинить себя в манипуляции, чёрствости по отношению к Бебе, он знал, что поступает нечестно а, если быть честным, то совсем уж по-скотски, но почувствовать вину у него не получалось. Внутри у него самого зияла чёрная дыра, которая поглощала все вокруг. Дыру нужно было чем-то заполнить, и Крейг наивно верил, что, растоптав чужие чувства, он освободится от болезненного, ноющего чувства. Только вот чем больнее было Твику, тем больше становилась эта самая дыра. Он хочет выйти покурить на улицу, но в конце коридора замечает мистера Маки, дежурящего на лестнице, и вовремя сворачивает в туалет. И замирает у входа. Склонившись над раковиной, стоит Твик и с отчаянием смотрит на потоки льющейся воды. За Крейгом со скрипом захлопывается дверь, и Твик, вздрогнув, поднимает голову, в который раз за день встречаясь глазами с Крейгом. На удивление, дыра внутри не становится больше. Она просто начинает засасывать всё вокруг: глаза Твика с порванной сеточкой сосудов, растёртые и припухшие. — Ты… — голос Крейга совсем чужой, неузнаваемый, но ему на это плевать. Он даже не знает, что хочет сказать. — Ты что?.. — У меня поллиноз, — коротко обрывает его Твик и нахмуривается. — Что? — непонимающе переспрашивает Крейг. Он плохо разбирает, что говорит Твик из-за бегущей воды. — Поллиноз. Сенная лихорадка. Аллергия, — с яростью и раздражением чеканит Твик больным, будто простуженным голосом. Крейг встряхивает головой, сбрасывая остатки оцепенения, и направляется к раковине, чтобы закрыть кран. Его раздражает, что дети в Африке пьют воду из канав и заражаются холерой, а этот придурок Твик вот так расходует бесценный ресурс. — Гиперчувствительность немедленного типа! — вжимаясь в стену, почти выкрикивает Твик, с непониманием наблюдая, как Крейг приближается к нему. — Ну, конечно, — приходя в себя окончательно, фыркает Крейг, закручивая кран. — Гиперчувствительность. Конечно. Ты ведь не будешь, как баба, реветь в туалете из-за того, что твоё хрустальное сердечко разбили. Краем глаза Крейг видит в зеркале, как молниеносно покрасневшее лицо Твика бледнеет и меняется: он тщетно пытается усмехнуться, но каждый раз уголки губ безвольно опускаются. Тогда он быстро отворачивается, стараясь на Крейга не смотреть. Последний раз они разговаривали пару месяцев назад, и всё это время Крейг только и думал, как остаться с ним один на один. Твик подхватывает с пола свой рюкзак и медленно забрасывает его на плечо. Он сейчас уйдет, — понимает Крейг, и за грудиной что-то протестующе сжимается. — Или будешь? — надорванным голосом бросает Крейг ему в след, чтобы хоть как-то задержать его, продлить момент. Твик замирает, глубоко вздыхает и, бросив рюкзак на пол, оборачивается к Крейгу. — Откуда ты знаешь? — голос у него тихий и спокойный, будто он ждал чего-то подобного, будто был готов. — У тебя на лице все написано, — с сожалением отзывается Крейг, скользя по его отражению в зеркале. — Ты так страдаешь, будто у тебя мать умерла. — Можно подумать, тебе есть какое-то дело, — голос его подводит, дрожит и рассыпается в конце. Твик прикрывает глаза и еле заметно прикусывает губу. Крейг наконец-то увидел, каких трудов стоит вечно нервному Твику такое самообладание. — Дело? — криво улыбается Крейг самому себе. — Не знаю. Может быть, мне просто… смешно. Твик стоит, опустив голову, и за длинной, светлой чёлкой не видно глаз. Крейг не отводит от него взгляда через зеркало. Обернуться он не находит сил, будто тот был василиском или Медузой Горгоной и был способен убить его одним лишь взглядом. А может быть, так оно и было. Может быть, именно тогда Твик отравил его, когда под открытым звёздным небом на заброшенной ферме позволял Крейгу смотреть в глаза с огромными черными зрачками, и с тех пор Крейг просто медленно умирает. — Смешно? — тихо переспрашивает Твик после долгой паузы, которая грозила оказаться концом разговора. — Почему тебе смешно? — Если бы я захотел, — дрожащим голосом, набирающим громкость и твёрдость с каждым словом, Крейг медленно оборачивается к нему, — я бы трахнул её в этом туалете. Прямо на этой самой раковине. Я бы трахнул её на площадке за школой, — безжалостно чеканит Крейг. — Я бы мог попросить её отсосать мне прямо в классе, во время перемены, когда все сорвутся в столовую. И знаешь, что? — Что? — коротко повторяет за ним Твик. Уголки его губ неестественно дрожат, он пытается улыбаться, но дается ему это паршиво. — Она бы это сделала. — Очень рад за тебя, — сдавленно отзывается Твик с прежней болезненной улыбкой на лице. — Знаешь, — с ожесточением выплевывает Крейг, — почему? Твик приоткрывает рот, а затем, когда у него не вырывается ни единого звука, он просто качает головой. — Потому что она шлюха, — с ненавистью произносит Крейг, и становится вдруг легче. Дверь за спиной Твика резко открывается, и из кабинки вылетает сияющий Картман, на лице которого отражается вселенская радость, будто он выиграл в лотерее. Твик резко оборачивается и издает странный сдавленный звук, Крейг же просто молча наблюдает, как Эрик вылетает из туалета так быстро, будто думает, что его будут догонять, и раньше чем дверь за ним успевает захлопнуться, Крейг слышит крик Картмана: — Бебе, Бебе! Знаешь, что Крейг ска… Они теперь оба молчали. Говорить дальше было неловко, ярость Крейга постепенно стихала, и вот уже от неё ничего не осталось. Он чувствует себя опустошённым и усталым. Твик непривычно бледный, но с красными припухшими глазами все ещё был рядом, прислоняясь плечом к стене. Это делало Крейга слегка счастливее, хотя он и не был мазохистом. Он так и не смог до конца вытравить из себя глупую надежду, что тогда на экскурсии ему не показалось. — Ты же понимаешь, что Картман не станет молчать. — Плевать, — небрежно дёргает плечом Крейг. — За что ты так? — сводит к переносице темно-русые брови Твик, будто пытаясь что-то понять. — Это ведь правда, — Крейг запинается, подбирая слова. — В отличие от тебя, у неё нет никаких иллюзий, как и большинства в школе. Не думаю, что хоть для кого-то это станет новостью. Твик прикрывает глаза и криво улыбается. Крейг чувствует, что опять все неправильно понял. Постоянно между ними была эта пропасть недосказанности, и Твик никогда не сокращал её, будто Крейг обязан был догадаться обо всем сам. Но Крейг не мог, не понимал. — Ну, что? — умоляюще тянет Крейг. — Со мной, — бросает Твик быстро, опуская глаза. — Что? — За что ты так со мной? — терпеливо повторяет он. — Что я сделал? Крейг мог бы рассмеяться ему в лицо и рассказать. Что он занозой засел у него в груди, забился в лёгкие так глубоко, что ни одна сигарета не вытеснила и не облегчила тянущее чувство, когда Крейг подолгу не видел его. Что не было ни одного дня, чтобы Крейг не думал и не пускался в тяжёлые, несбыточные мечты. Что если бы у него был шанс вернуться в прошлое, то он не стал бы убивать Гитлера или спасать Кеннеди, а вернулся бы в тот день, в ту ночь, когда они отстали от основной группы на экскурсии и ночевали на ферме. Что он, наверное, выбрал самый тупой способ, чтобы показать, что у него на душе, но иногда ему было также больно, как и Твику. Что, может быть, когда было больно Твику, Крейгу было больнее вдвойне. — Захотелось, — небрежно пожимает плечами Крейг. Он скользит быстрым взглядом по Твику и двигается к выходу. — Ебливый ублюдок, — шипит вдруг неожиданно Твик, когда тот проходит мимо. — Что ты сказал? — Крейг даже не смог удивиться, что тихий Твик умеет так выражаться. Такер замер и повернулся к нему: сейчас между ними было такое же расстояние, как и тогда на ферме, и он вновь чувствовал знакомый, тонкий запах миндаля. Твик обожал кофе с миндальным сиропом — это была одна из тех деталей, что заставляла руки Крейга опускаться, а его — растерянно смотреть в пустоту перед собой. Детали, что заставляли любить еще сильнее. Из-за разницы в росте Твик смотрел на него исподлобья и, возможно, выглядел злее, чем был на самом деле. — Что слышал, — с вызовом отзывается Твик, облокачиваясь на стену полностью. — Слышишь ты, — опасно понижая голос, начинает Крейг, но Твик вдруг дёргается вперёд, толкая Крейга в грудь. Крейг, не удержав равновесие и не рассчитав расстояние до стены, стукается виском, а на лице Твика вдруг застывает виноватое выражение. Крейг хочет по инерции дать сдачи, занести сжавшийся от раздражения кулак, чтобы разбить фактурный вздёрнутый нос, но рука сразу же опускается. Он просто не мог. Заметив это движение, Твик сжимает покрепче губы и бросается снова вперёд, очевидно, униженный нежеланием ввязываться в драку. — Да отвали ты! От нелепости происходящего хотелось смеяться. Крейг, вцепившись в воротник зелёной рубашки, встряхнул его, пытаясь привести в чувство. Твик яростно взмахивал руками, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли больнее задеть. — Сам отвали, мудак! Неловко вывернувшись из захвата, Твик вдруг поскальзывается на мокром полу и летит куда-то вниз, утягивая за собой, держащего его Крейга. Твик падает на левую коленку, и лицо его искажает боль вперемешку с растерянностью. Крейг точно не знает, чего сейчас ждать от дёрганного Твика, но на всякий случай, решает захватить преимущество и прижимает его к стенке, перехватывая запястья Твика и нависая над ним, тяжело дыша. Тот ещё несколько раз пытается высвободится, а потом безвольно сдается, обмякнув в неестественной позе. Он пристыженно не поднимает глаз на Крейга, а тот с сожалением ищет повод не отпускать тонкие запястья: под его пальцами дрожали артерии, и эта деталь делала его необъяснимо счастливым. У него даже мелькает мысль, подразнить Твика ещё, раз уж он так хочет драки, только в этот раз Крейг мог бы слегка поддаться, и… Крейг с ужасом видит, как из уголков полуприкрытых глаз текут прозрачные дорожки. Вот почему Твик не поднимал глаз. Такер тотчас разжимает ладони и приподнимается. — У меня поллиноз! — почти выкрикивает с отчаянием Твик, поспешно вытирая освободившимися руками лицо. — Аллергия! Это не из-за тебя! Ты этого не стоишь! — Я знаю, — отзывается Крейг, с грустью понимая, что действительно это так. — Я знаю. — Ну да, конечно, — кривится Твик, иронично фыркая. — Серьёзно, — мягко отзывается Крейг, присаживаясь на пол, к противоположной стене. — И я не знаю, кто достоин, но Бебе стоит в этом списке на последнем месте. Крейг с нежностью смотрит, как быстро эмоции сменяют друг друга на лице Твика. Говорить вдруг стало так просто, что Крейг искренне жалеет, что не сделал этого раньше. Твик непонимающе хмурится и молчит. — Сказал человек, — выдавливает он наконец, — который двадцать минут назад едва не устроил порно-шоу… — Шоу, — подчёркивает Крейг. — Для тебя. Нет, не так… Ради тебя. По крайней мере, я так думал. — Ты устроил это всё… для меня? — дрогнувшим голосом переспрашивает Твик. — Зачем? — Чтобы ты понял, что она — не тот человек, в которого нужно влюбляться. Напряженный интерес сменяется удивлением, Твик выглядит слегка озадаченным, но все же берет себя в руки. — Зачем тебе это? — осторожно, будто ступая по тонкому льду, повторяет свой вопрос Твик, впиваясь в него глазами и даже слегка наклоняясь вперёд. Крейг растерянно улыбается и пожимает плечами. Все ведь было так просто и очевидно: ответ был на поверхности. — Я… — Твик прикрывает глаза и тараторит так быстро, будто сам опасается, что передумает: — Я никогда не был влюблён в Бебе. — Что? — непонимающе моргает Крейг, он ожидал чего угодно, только вот это не укладывается у него в голове. — Я не влюблён в Бебе, — терпеливо повторяет он. — И не был. — Не был? — растерянно повторяет Крейг. — Но ты ведь сказал… Ты сказал тогда… — Сказал, — раздражённо фыркает Твик. — Под крышей какого-то сеновала в компании пяти бухих в хлам одноклассников. Я не думал, что кто-то воспримет это всерьёз. Все ведь знают, что Бебе — шлюха. — Отлично, — нервно хмыкает Крейг. — В таком случае… В таком случае, всё в порядке… — Помнишь ту ночь? — внезапно начинает тараторить Твик. — Я постоянно об этом думал. Почему мы ни разу с тех пор не говорили? — Я не… — Крейг откашливается, но ком в горле никуда не девается. Твик не был влюблён в Бебе. Так значит, всё это представление было зря, Твик не был влюблён… Только вот почему он смотрел тогда так, будто от него отрезают куски без наркоза? — Я не знаю. — Ты не хотел? — Что? Нет! — Нет? — слегка разочарованно, но понимающе повторяет Твик. — Да нет, — поспешно отзывается Крейг, — я хотел. Я просто… Я очень хотел. — Я скучал, — говорит вдруг Твик. Щеки его пылают бордовым. — Звучит голубовато, — фыркает Крейг почти по привычке. — А что, если так? — молниеносно отвечает Твик, распахивая внезапно глаза и встречая на лице Крейга растерянное выражение. — Забудь, шутка, — Твик вдруг резко вскакивает, ставя точку в их беседе, и Крейг понимает, что если не остановит его сейчас, то больше никогда уже не сможет. Он поднимается следом и перехватывает его острое плечо, прижимая к холодной кафельной стене. Сердце Крейга колотится, как сумасшедшее. Все становится понятно: ночь под звёздным небом, горячее бедро, прижатое к его бедру, незаметное касание рук, болезненные взгляды на них с Бебе, поллиноз… — Отвали, Крейг! — глаза Твика бегают из угла в угол. — Урок скоро кончится. — И что с того? — хрипло шепчет Такер, как губка впитывая выражение дорогого лица. Всё это время Твик чувствовал то же самое, что и Крейг, и Такер чувствует, как одновременно сожаление и радость смешиваются в одно большое чувство, заполняющее дыру в груди. Ему было так больно, только потому что в сердце Твика уже кто-то был, а Твик каждый день видел, как Крейг едва не имеет Бебе на парте… Какой же он кретин! — Отпусти! — Твик больше не делает попыток вырваться, но в глаза по-прежнему не смотрит. — Пусти меня иначе… — Иначе, что? — Крейг не сдерживается и протягивает руку, чтобы поправить непослушную белокурую прядь ему за ухо. Ему так давно это хотелось сделать, но он уже и не надеялся, что когда-нибудь решится. Твик, наконец, поднимает глаза и вдруг дёргается вперёд, буквально на пару секунд прижимаясь к его губам, и он тотчас отстраняется назад, с волнением вглядываясь в лицо Крейга, ища признаки отвращения или презрения. Крейг ничего не говорит, и лицо Твика вновь замыкается, он ведёт плечом, которое до сих пор сжимает чужая рука. — Пусти? — жалобно, почти умоляюще просит Твик, пристыженно опуская глаза. — Иначе, что? — тихо повторяет Крейг, сокращая расстояние между ними до минимального. В глазах Твика теперь читаются неуверенность и страх, а ещё — немного светлой надежды. — Иначе тебе придётся выбирать, — отзывается он с дрожью в голосе, а в глазах — ни намёка на шутку или иронию. От его болезненной серьёзности у Крейга рвётся на части сердце, потому что это он виноват в том, что поверить Твику теперь сложно. — Бебе, Рэд… Кто угодно… Мне это не подходит, если ты с кем-то ещё… Я не хочу так… Если всё несерьёзно, то не нужно начинать… Потому что у меня… У меня это серьёзно. Крейг отпускает его плечо, и они безвольно поникают, Твик закрывает глаза, будто понимая и принимая отрицательный ответ Крейга, будто он с самого начала был готов к этому. От этой безнадёжной покладистости у Крейга щемит в груди. Он осторожно касается его лица кончиками пальцев, Твик изумлённо распахивает вновь покрасневшие глаза. Крейг мягко приподнимает его подбородок и шепчет в припухшие, приоткрытые губы: — Мне не придётся ничего выбирать. Я уже давно сделал выбор. И он целует его, нежно пропуская меж пальцев золотистые пряди мягких волос. Твик медленно и неуверенно отвечает на поцелуй, и Крейг понимает, отчего Твик так осторожен. Губы Твика шершавые, покусанные и слегка солоноватые, то ли от запёкшейся крови, то ли от слез, и он вновь чувствует волну сожаления. Но вместе с сожалением приходит и ощущение безграничного счастья и любви, которой он залечит, залюбит, каждую обиду, каждую из рваных ран, которые методично наносил сам. Он всё исправит, и не будет ни одного дня, чтобы Твик пожалел бы о своём выборе. Крейг был в этом уверен.