9. Стреляй в мое сердце, родная
11 декабря 2018 г., 09:46
Медленно играя с его волосами, зарываясь в них и бережно перебирая меж пальцев, я совсем позабыла о том, что вот-вот Кашину нужно будет выходить на сцену, предоставленную хозяином клуба. За пределами гримерки негромко играет музыка, и вполне отчетливо слышатся голоса большинства людей, коих с каждой минутой становится все больше и больше. Зал заполняется, о чем нас уже успел предупредить только что зашедший Совергон.
— Эй, ребят, вы тут сильно не задерживайтесь со своими плотскими утехами, — парень проходит к столу, что стоит прямо напротив нас, и, выразительно посмотрев на развалившегося на моих коленях Данилу, молча делает большой глоток воды из бутылки.
Рыжий, не открывая глаз, продолжает нежиться и едва ли не мурлыкать от удовольствия, отзываясь на ласку, как самый настоящий кот. И ведь действительно — ему для полного образа не хватает всего лишь мурлыкалки где-то в груди и больших мохнатых ушей на голове. Из него вышла бы еще та пушистая вредина.
Его ноги согнуты в коленях — парень попросту не помещается на столь небольшом для него диванчике, и это лишь сильнее напоминает в нем большого, мягкого кота, что уже давно перестал влезать в свою лежанку.
Миша вытирает рот рукой, кидает в нашу сторону очередную шуточку, над которой мы лишь фыркаем, и удаляется, не забыв бросить на самом пороге:
— У вас всего десять минут! — закрытая дверь снова отделяет нас от всех остальных, позволяя остаться наедине хотя бы на такое короткое время.
— Слышала? — расплывается в довольной улыбке Кашин сразу после того, как дверь захлопывается. Он скользит рукой под мою кофту, хитро прищуриваясь. — Я, конечно, ни на что не намекаю, но…
— Но?.. — его загадочная улыбочка не вызывает особого доверия.
Но не зря же мы выгнали с этой чертовой гримерки человек пятнадцать, как минимум.
Это явно стоит обиженного Даниного менеджера и организатора.
Разлохмаченные рыжие волосы выглядят еще более яркими при свете ламп, не стесняясь проявлять свой настоящий цвет. Парень изучающе смотрит, словно пытается что-то снова разглядеть во мне. Найти что-то неизведанное и укротить зверей глубоко внутри. Зверей, что уже давно распробовали вкус успокоения.
Мои звери спят мертвым сном. Мои звери видят его в своих снах.
Но его собственные звери, живущие в его теле, попробовав всего однажды человеческую плоть, уже не могут остановиться. Они раздирают его кожу изнутри, долбят по ней и пытаются вырваться из плена за заветной дозой, и я чувствую это, прикладывая ладонь к его груди. Они бы с удовольствием съели меня, не будь одного большого но — Данила не позволит им сделать этого, крепко удерживая их на железной цепи своих шатких нервов.
Но цепь, как и все мы, не вечна — рано или поздно она разорвется на части, и мне поневоле снова придется их укрощать. И хоть в первый раз это не доставило еще какой-то боли, кроме душевной, неизвестно, что произойдет в следующий раз.
Кашин и сам не знает, что может вытворить, не имея над собой контроля. Но он точно знает то, что может довериться. Даня абсолютно уверен в том, что здесь его всегда дождутся и примут таким, каким бы он ни был.
Пальцы скользят по его веснушкам, стараясь соединить в одну линию.
Они восхитительны. Как и он сам.
Он в мгновение становится настолько серьезным, будто минуту назад объявили о том, что жить ему осталось от силы минут пять, и если он сейчас же ничего не предпримет особо важного — просто скончается прямо здесь.
И он предпринимает.
Не сразу, конечно — лишь спустя какое-то небольшое время, вдоволь насмотревшись в мои глаза.
— Поцелуй меня, — негромко говорит Данила, приподнимаясь чуть выше.
Его зеленые глаза, полные усталости и некой тоски — впрочем, как и всегда — сейчас едва ли не светятся от тепла, что исходит из всего его тела. Того самого тепла, которого невозможно ощутить физически. Того самого тепла, что греет нас обоих. Оно распространяется по легким, заполняет собой все внутри и упорно пытается темно-оранжевыми орхидеями прорасти ближе к сердцу, оплетая бьющийся орган стеблем, просачиваясь в вены и растворяясь, проникая в организм вместе с кровью.
Его алые губы чуть дрогнули, приоткрываясь. Как только я тянусь к нему, нагибаясь, Кашин шумно выдыхает, последний раз бросает взгляд на мои губы и поддается вперед, закрывая глаза.
Всего одним действием Данила с легкостью стирал мою грань между мечтой и реальностью — я все еще не могла поверить, что это действительно происходит. Что вот он, здесь и сейчас, такой нужный и родной, сбивающий с толку, заставляющий жадно хвататься за свое худи тонкими пальцами в надежде не упасть в бескрайнюю пропасть.
И какое бы счастье не переполняло меня сейчас — я боюсь отпускать его. Боюсь позволить его давней мечте сбыться. Не дай Дьявол что-то пойдет не так, как надо — сама буду винить себя, увидев разочарование на его лице, когда он вернется обратно, вдоволь напрыгавшись на сцене и окончательно сорвав голос. И это все, черт возьми, настолько глупо, что хочется рассмеяться. Парень так долго шел ко всему тому, что имеет прямо сейчас, что я просто не вправе мешать ему.
Ведь он — самое дорогое, что есть в моей жизни. Он преобразил ее, добавив в палитру свои краски, что, растекаясь, смешались с моими.
И мне уже, кажется, никогда не будет так легко, как с ним. Каков бы он ни был: жутко ревнивым, депрессивным, или даже чрезвычайно агрессивным и вспыльчивым. Он такой, как он есть. И я усмирю ураган в его душе, постараюсь поддержать и помочь в любой ситуации, переверну этот чертов мир, если это понадобится — сделаю все, что только потребует его страдающая душа.
Точно такая же, как и моя.
— Твои губы такие сладкие, — шепчет Даня, отстраняясь, но все еще находясь напротив моего лица. — Они похожи на мед. Я люблю мед.
И это лучше, чем интим во всей его красе. Это самое сокровенное, что только случалось со мной.
Я готова продать Дьяволу душу за это.
— Ты уже говорил это, солнце, — но я лишь снова зарываюсь пальцами в его волосы, мягко улыбаясь.
Сердце сверкает, едва ли не светясь изнутри; на душе спокойно, как никогда.
— Я никогда не устану повторять это, поверь, — парень оставляет легкий поцелуй на моей шее и снова припадает к губам, забывая о времени.
Немного опоздав на собственный концерт (естественно, из-за меня), Кашин уйдет через пару минут, оставляя меня один на один с кучей малознакомых людей, что снова зашли в гримерку, стремительно заполняя ее. Пробиваться на сцену ближе к любимому нет смысла — меня попросту раздавят возле самой сцены и затопчут, даже не заметив.
Беря с собой кожаную куртку, по пути надевая ее, я забираю чью-то зажигалку со стола и выхожу через запасной выход на улицу. Руки обдает прохладным ветерком, как только я достаю пачку сигарет — уже, как-никак, октябрь, понемногу начинает холодать. Закуриваю и прислоняюсь к стене сзади, вслушиваясь в слова песен Дани, что были прекрасно слышны даже через три толстые стены. Табачный дым растворяется в воздухе, унося вместе с собой лишние мысли, позволяя остаться наедине с собой.
И теперь не хватает лишь одного — теплого, греющего своим телом Кашина рядом. Его обжигающих кожу больших рук, и глаз, полных нежности и любви к глазам напротив. Вероятно, он чувствует вину от того, что снова оставил меня совершенно одну, замерзающую на улице, убивающую свой организм никотином без него. Но я никоим образом не держу на него зла за это. Ведь сейчас, на сцене, он по-своему счастлив.
И это делает счастливой меня.
***
Даня, не особо любивший перелеты из-за своей аэрофобии, решил весь свой первый тур преодолеть исключительно на микроавтобусе, не учтя того факта, что это жутко утомляет, даже не смотря на небольшие плюсы: всё заднее сидение было почти полностью в нашем с ним распоряжении, не считая громоздкой мешающей аппаратуры под ногами. Миша, устав наблюдать за видами из окна и за нашими нелепыми заигрываниями, уснул уже спустя пару часов поездки, накрывшись собственной курткой, в то время, как все остальные были в полном бодрствовании — спать не хотелось абсолютно никому. Кто-то сидел в телефоне, кто-то негромко разговаривал друг с другом, ну, а мы с Даней… Мы усердно пытались утолить жажду друг в друге, незаметно для всех нежась в конце автомобиля и увлеченно беседуя на всякую ерунду. В самом начале тура одна из черт характера Кашина проявилась слишком сильно — жутко не любя делить свое с кем-то еще, он успел приревновать меня к собственному менеджеру, с которым я лишь парочку раз пошутила о какой-то фигне и от души посмеялась, докуривая сигарету. Его просто взбесил факт того, что кто-то, кроме него самого, смог развеселить его девушку. В тот момент Даня был обижен на меня, как мышь на крупу. — Ты еще долго дуться собираешься, бука моя? — найдя его возле машины, я все-таки решила подойти и заговорить первой спустя час молчания — мне уже порядком надоело смотреть на его недовольно-обиженное лицо и на глаза, что прожигали насквозь, намереваясь, видимо, стереть мое тело с планеты Земля за считанные секунды. — А ты еще долго с ним заигрывать будешь? — вопросом на вопрос ответил рыжий, поднимая взгляд зеленых глаз. — Что? — я нахмурилась и сделала шаг вперед. — Дань, че за хуйню ты несешь? — То есть, по-твоему, это — хуйня? — всплескивая руками в разные стороны, восклицал Кашин, случайно ударяя костяшками по стеклу автомобиля сзади. Кто-то стучал нам в ответ — кажется, это была Аня (организатор) — и не особо довольным тоном, который было чертовски плохо слышно через толстое стекло, просил удалиться подальше, дабы не мешать своими разборками. Блогер закатил глаза, но все же немного отошел от машины, хватая меня за предплечье и уводя за собой. — Дань, не начинай, — я тяжело вздохнула, пытаясь сосредоточиться. Желания устраивать скандал из-за какой-то херни совершенно не было. Первая тому причина — мы оба были чертовски вымотаны после долгой дороги и жутко хотели спать, толком не выспавшись в машине. Да и выглядели мы подобающе. И вторая — спорить с ним не было смысла только потому, что рыжий был тем еще упертым козлом, чья ненависть довольно редко могла уместиться в черепной коробке слишком долгое время. — Не начинать? — Кашин заговорил тише, но в его голосе все еще ощущались нотки гнева. Он убивал что-то глубоко в себе отбивным молотком, стараясь стереть малоприятные чувства — злость и жуткую ревность. Он просто хочет, чтобы то, что его, всегда принадлежало только ему. Могу поклясться, что, будь ситуация чуть хуже, чем была на самом деле, он бы попросту разорвал меня в клочья. И всех окружающих тоже, даже не посмотрев на то, что это его знакомые и друзья. Он хмурился, старательно всматриваясь в мое лицо, и даже спустя пару секунд молчания не мог разбавить тишину своим хрипловатым голосом. Даня тоже не хотел устраивать скандал. Смотря в его невероятные голубые глаза, осознание того, что я попросту не смогу видеть его расстроенное лицо больше пяти минут, наталкивало на те же мысли. Не просто наталкивало — грубо пихало, толкая в спину обеими скользкими руками, намереваясь сбить с ног и заставить проехаться лицом по асфальту. А он заставлял мое сердце биться в конвульсиях и кричать о спасении, что отчаянно надеется в один прекрасный день все-таки выбраться из плена ребер и мяса, разодрав одну огромную дыру наружу. Данила так прекрасен, когда рядом никого. Когда мы совершенно одни, смотрим друг другу в глаза и просто молчим, не в силах подобрать нужных слов для решения конфликта. Мы просто не хотели делать этого. И я знала, что он любит меня. По-своему, но любит. Именно поэтому я и люблю его в ответ. — Ты такой придурок, Дань, — подошла ближе, приподнимаясь на носочки и обхватывая его лицо руками, касаюсь алых губ, чувствуя под пальцами легкий холодок — прохладный ветер неприятно прошелся рядом. — Только мой придурок.***
Рыжеволосый возвращается с концерта уставший, жутко мокрый от изобилия пота на теле и с полотенцем на голове, что нелепо свисает, касаясь плеч. Он выключает микрофон и кладет его на стол, обессиленно падая на диван, что прогибается под его весом. Парень снимает полотенце и, вытерев лицо, небрежно закидывает его на спинку. — Как же я заебался, — охрипшим голосом произносит Данила и смотрит на меня из полуоткрытых век. Манит лишь одним взглядом и упорно ждет чего-то. И я знаю, чего. Улыбка появляется неосознанно — смотря на то, как блогер лениво машет мне рукой, приглашая присесть рядом, внутри все трепещет и теплеет. — Иди ко мне, — негромко проговаривает он, улыбаясь. Даже куклы, пожалуй, не столь покорны, как мое тело сейчас. Оно тает в его руках снова и снова, и это, кажется, никогда не кончится: Данила превосходно изучил все нити, за которые нужно дергать. Данила знает меня до кончиков пальцев на ногах. Он знает, что за два ебучих месяца кардинально смог изменить две жизни одновременно — свою и мою. Он знает все. После первой сильной влюбленности, которая закончилась совсем не так, как хотели оба, он никогда больше не верил во взаимную любовь. Не верил, что его снова смогут полюбить в ответ. И он ошибался. Всего лишь требовалось время. Как бы заезжено и ванильно это не звучало, но все действительно приходит со временем. Нужно просто немного подождать. Совсем чуть-чуть. И, возможно, уже через месяц в твоей жизни случится что-то такое, что в корне изменит все, а может, и нет — никто не может тебе обещать этого наверняка. — Я так сильно люблю тебя, что даже не могу передать этого словами. Меня буквально разрывает изнутри от этого чувства. Ох, Господи, знал бы ты, что описываешь и мои чувства тоже, милый. Ты — мой тяжелый случай. Ты — тот самый долгий и глубокий трип, в который я ушла, не пытаясь найти путь обратно. Мои органы прогнили от твоей удушающей любви. Прости, но это чистейшая правда. Я чувствую, как вырастают и формируются новые. И они совершенно не те, что были прежде — теперь на легких, печени и почках что-то тихо шевелится и желает распустить крылья, но знает, что еще слишком рано. А где-то глубоко внутри посажены семена твоих любимых цветов. Они обещают расцвести самой теплой весной, и клянутся никогда не завянуть. Даже на моей могиле. А вот сдержат ли они свое обещание — зависит лишь от тебя, моя любовь. Ты ведь хорошо позаботишься о них, правда?..
