Весенние дела +4

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Петросян Мариам «Дом, в котором…»

Пэйринг и персонажи:
Слепой/Сфинкс
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Романтика, Флафф
Размер:
Драббл, 2 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
В Доме наступает весна, и Слепой, наконец, моет свои волосы.

Посвящение:
Омеле, мать её, Лоренц. и Весне.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
14 февраля 2018, 07:06
Из всех времен года в комнате с меловой четверкой на двери больше всего любили весну. Это означало, что у её жителей появилась надежда на то, чтобы в одно прекрасное зимнее утро не быть найденными мертвыми от ужасного обморожения. Сквозняки доконали уже всех, и большую часть времени стая находилась в укутанном состоянии на общей кровати. Той зимой согревающие напитки Табаки, как бы странно ни звучало, были на грани истощения, и, по мере их убывания, дух группы падал, а раздражение разливалось по стаканам вместо чудо-настоек. Даже неразумный Толстый стал реже подавать признаки жизни из своего манежа.
Подавленность была написана на всех лицах, кроме одного. Слепому тоже надоела слишком тягучая зима, но он никогда бы не позволил чему-то такому оказать на себя влияние. Он ждал весны, как и все, но проще.
И вот она пришла. Не ворвалась, а сначала только заглянула в грязное незанавешенное окно ранним рассветом. Убедившись в своей необходимости, она, наконец, пустила капель, освободила птиц и согнала со двора снег. Воздух стал влажным, и старый дуб перед Домом, может, в миллионный раз увенчался небольшими почками. Всё это не осталось незамеченным, и Дом, облегчённо вдохнув в утреннем тумане, начал оживать.
***
У каждого в стае были свои весенние занятия. Заново наполненные жизненными силами, все расползались по своим делам. Македонский вымыл дочиста окно на пару с Горбачом, и теперь могло показаться, что стекла в рамах и вовсе нет, если бы не рассыпанные по нему царапины и воронки от камней.
Мак любил собирать первые весенние цветы во дворе. Они были маленькими и бледно-желтыми, никак не пахли и вообще вряд ли привлекали хоть кого-то, кроме него. Ангел собирал их целыми днями в разлапистые букеты и заставлял ими комнату, занимая всю посуду, так, что иногда кофе приходилось пить из старых консервных банок или воровать кружки у соседей. Поэтому в этой комнате их разнообразию не было предела, но каждый раз они всё равно оказывались заняты новой охапкой вьющейся травы с редкими проблесками желтизны. Состайники ворчали, но громко никто не жаловался — букеты оживляли серость вековых обоев.
У Слепого тоже было «весеннее дело». Мытьё головы для него, как известно, занятие бесполезное и лишнее в занятой жизни вожака, но по старому уговору с Лосем иногда ему приходилось это делать. Поэтому каждую весну ровно два дня он ходил с чистыми волосами, непроницаемой чернотой спускавшимися до локтей. До тех пор, пока они снова не возвращались в своё обычное состояние потрепанных занавесок.
***
Звонок оповестил о начале обеденного времени. Сфинкс не сдвинулся с места на кровати, пока все остальные состайники начали двигаться по направлению к столовой. Чёрный взялся везти вдруг воспротивившегося Курильщика, который что-то кричал о «паре минут» и неистово махал альбомом у всех перед носом. Но ему пришлось успокоиться и дать вывезти себя в коридор после того, как Табаки с ехидной ухмылкой сказал, что «сейчас не его, маленького Курильщика, время находиться в комнате».
Дверь захлопнулась, и, хотя Табаки голосил за ней, будто около самого уха, Сфинкс остался один. Нанетту тоже вежливо попросили слетать на прогулку. День сегодня опять был солнечным, лучи прорывались сквозь свежие прозрачные листья деревьев и освещали комнату: теплым светом они отражались от склянок на полу и столах, освещали старые календари и забытые заметки на стенах, связки перцев, изломанных стеблей травы, сети паутины в самом темном углу. Пыль оседала в этом свете в каком-то чарующем танце, и Сфинкс подумал, что знает, что рисовал Курильщик. Почти любовь к этой комнате охватила его. Но не совсем.
Зашуршала дверь и в проёме показался Слепой. Он прошел в направлении Сфинкса и остановился посреди комнаты. Ничего не говоря, просто встал, будто и не он просил пропустить обед и дождаться.
− И что же такого необычного произошло?
Сфинкс решил стать инициатором диалога. Потому что кто, кроме него?
Слепой остался на месте, как жуткая статуя, и безрукий понял, что снова должен догадаться. Он начал вспоминать, где мог провиниться, попутно осматривая вожака. Долго смотреть не пришлось.
− Неужели я снова дожил до этого дня? Ты вымыл волосы, − Сфинкс сказал это почти с восхищением, и углы губ Слепого слегка приподнялись. Чтобы снова опуститься.
Он начал обходить кровать, чтобы подойти к Сфинксу, половицы заскрипели.
− Сегодня солнечно, − сказал он тихим и хриплым от долгого молчания голосом. Но в комнате, тонущей в свете, было слышно всё.
Сфинкс смотрел на Слепого, и знал, что тот чувствует это, но и не собирался отрывать взгляда. В полосе света мертвецки бледная кожа вожака стала почти персиковой, под ресницами скрывались застывшие глаза, сползший свитер открывал лиловые и пожелтевшие синяки на плечах и длинную кривую шею. Он был почти красив в своём безобразии.
Слепой взобрался на кровать в кедах (как делали и все остальные в этой комнате) и сел напротив Сфинкса лицом к окну, сложив ноги.
Македонский собирал свои сорняки охапками, а затем приносил в комнату и сваливал на кровать, где потом делал из всего этого месива свои букеты, заставляя всех, кто сидел и лежал тут же, продираться через этот Доморощенный луг. Мелкие бледно-желтые венчики попадали во все складки и подушки, в самые глубины кровати, чтобы засохнуть там и уже никогда ее не покинуть.
Длинные истерзанные пальцы Слепого заскользили около него, тут же обнаружив, что вожак окружен вереницами нежных цветков. Он положил руку на шею Сфинкса и провел большим пальцем по кадыку, будто стараясь убедиться, что это он. Хотя Слепой и не нуждался в этом. Его волосы, обычно тяжелые под слоем грязи, шевелились у лица веявшим сквозь окно ветром. Они, пахнувшие дождем и корой, потеряли свой запах, чтобы уже в скором времени снова обрести его. Сейчас они выглядели слишком мягкими, чтобы не коснуться их.
Сфинкс подвинулся ближе и наклонился вперед, к подставившему макушку Слепому. Он коснулся носом лба вожака и, проведя им по волосам, поцеловал того в голову. Затем спустился до уха и прошептал:
− Как можно любить весну еще сильнее?
Слепой, опустивший лицо вниз, так, что его не было видно, улыбался слишком широко для такого хладнокровного, как он. Вожак привстал и, помогая себе пальцами, сел спиной к Сфинксу, впечатав в его грудь свои выступающие позвонки. Он почувствовал, что пряди, свисавшие по его лицу, сначала зашевелились, а затем и вовсе были оттянуты назад. Он слегка наклонился вперед и положил измученное лицо в свои ладони. Пальцы позади вплетались в его волосы, скрещивая и деля пряди. Они тянули назад и убирали выбившиеся, туго сплетали и снова вытягивали волосы. Через некоторое время Слепой и Сфинкс сидели в тишине. Волосы вожака были заплетены в сложную воздушную косу, в черноте которой как на небе самой глубокой ночью тут и там желтели маленькие цветочки.
Почувствовав на своём плече легкий укус Сфинкса, Слепой немного повернул голову и спросил:
− Красиво?
Ещё одна пауза.
− Великолепно, − ответил тот, смотря куда-то в изгиб шеи вожака.