между руин

Тяжёлый, невнятный сон с трудом отпускает Антона даже после пробуждения; один только этот факт должен бы настораживать его, но — увы. Потому что Антону Шастуну, вообще-то, не свойственны никакие мороки, вещие сны и прочие откровенно колдовские кошмары. Антону Шастуну и ясновидение не слишком свойственно, — разве что в той форме, которую позволяет симпатическая магия, — а потому он не знает, что и думать. В конце концов он медленно выдыхает, морщась от пробивающихся через тонкие шторы лучей утреннего солнца, и не думает ничего. Во сне он бежал. Сцена, достойная любого антиутопического фильма из тех, что перестали быть модными примерно в то время, когда Антон родился, — темнота вокруг, скрип и скрежет, крики откуда-то издали и ощущение страха, — ощущение, будто за ним гонятся, и он должен бежать, бежать — и всё. Как в эпохальном приложении для бега, только позади не мифические зомби и игровой голос в наушниках, а вполне реальная опасность. Реальная — во сне. Ага, конечно. — Херня какая-то, — заключает Антон вслух, потирая глаза кулаками. — Херня. Какая-то. Он не думает, что кто-то умудрился залезть к нему в голову и немного там порезвиться; скорее, всё-таки, как там раньше говорили? И на старуху бывает проруха? Раз в жизни и ему должно присниться что-то стрёмное, наверное. Что-то, блин, выбивающее из колеи. — Кондиционер, — командует Антон умной квартире, тяжело поднявшись с кровати. Прохладный воздух начинает потихоньку циркулировать в комнатах; в Нью-Йорке в последнее время отчего-то невыносимо жарко, а Антон не собирается расходовать магические силы там, где и технологии справятся. По схожему принципу последние лет семьдесят живёт и весь земной шар. * Пока кофемашина еле слышно гудит, сооружая Антону латте, он неторопливо одевается, еле-еле попадая ногами в штанины джинсов так, чтобы миновать художественные прорези на коленях. Утро настолько мутное, что думать всё ещё не хочется; десятилетия жизни и какой-никакой опыт, однако, подсказывают, что стоит хотя бы проверить. Слегка нахмурившись, Антон небрежно распахивает шкатулку, в которой его кольца и браслеты понамешаны настолько хаотично, что его мама, будь она здесь, давно бы за уши сына оттаскала за такое отношение к собственным артефактам. Мамы здесь нет; никого нет, давно уже, без толку грузить себя этим столько лет спустя. Антон и не собирается — он вообще заморачиваться не любит, пускай Паша и замечает порой, что иногда всё-таки стоило бы. Вот Паша пусть сам своим советам и следует, умный какой. Как только три нужных кольца и связка узких браслетов оказываются на положенных местах, Антон опускается прямо на пол, спиной к окну, скрещивает ноги в неловкой позе лотоса и прикрывает глаза, прислушиваясь к себе. Бормоча себе под нос простенькие формулировки заклинаний, заученные ещё с тех времён, когда школы для магических детей вообще существовали, он без всякого удовольствия возвращается в побеспокоивший его сон, стараясь уловить следы чужого присутствия. Ничего. Антон распахивает глаза, и все внешние звуки, ощущения и запахи возвращаются к нему разом; поджав губы, он подскакивает на ноги и идёт на кухню. Можно было бы, конечно, заручиться чьей-то ещё поддержкой, да хоть Пашу попросить прикинуть, что с этим дурацким кошмаром вообще способно оказаться не так, но склонность к излишней перестраховке никогда не была свойственна Антону. Он не считает это недостатком, и в этом смысле он — в меньшинстве. — Что там по расписанию? — зевнув, интересуется Антон, устремив взгляд на мигающий под потолком датчик, улавливающий его голосовые команды. Спроецированный на весь кухонный стол календарь демонстрирует абсолютное ничего. А школьники как же?.. — Я думал, ребята сегодня. Голограмма тут же услужливо показывает Антону завтрашнюю дату; ну да, точно, сегодня же пятница. Группа из двенадцати детей от семи до пятнадцати лет, съехавшихся со всех концов США, — все, как один, неуёмные и беспокойные, напуганные собственными неизвестно откуда взявшимися силами и плохо разбирающимися в магии родителями, — будут в очередной раз с огоньком выносить Антону мозг уже завтра утром. Он их любит, конечно. Любит и всех этих детей, и магию в них, и то, что может хоть чем-то им помочь, — им и их семьям, раз уж так случилось, что хоть какой-то заметный прирост рождаемости после эпидемии случился только в начале века, а в плане организованности когда-то процветающее магическое сообщество потеряло практически всё, что можно было потерять, — но это тяжело. Помогать им — тяжело, справляться с ними — не так уж просто. — Ура, блядь, — пробует ухмыльнуться Антон, собираясь наконец добраться до своего медленно остывающего кофе, и возникшая из воздуха записка приземляется на стол ровно в этот момент. — Чего ещё?.. В мире всё ещё совсем немного магов, но Антон знает далеко не каждого из них лично, а из тех, с кем он знаком, не каждый способен отправить мгновенное сообщение конкретно таким образом. Нехитрая логическая цепочка практически не оставляет места осторожности, зато пропускает естественное любопытство; быстро проведя ладонью над бумагой, Антон проверяет записку на негативное воздействие, — безрезультатно, как и ожидалось, — и берёт её в руки. Антон! Нужна помощь прямо сейчас. Я охренеть как влип, работа по твоей части. Координаты на обороте, жду тебя срочно, пожалуйста. Иванов. Перевернув бумажку, Антон фокусирует взгляд на цифрах, а затем опускает записку обратно на стол; коротко вспыхнув, она тут же оседает на металлической поверхности кучкой пепла, от которой Антон щелчком пальцев безжалостно избавляется. Илье нужна помощь. Антон мобилизируется немедленно; цепляет на себя ещё несколько колец и браслетов, на бегу натягивает огромный грязно-серый свитшот поверх майки, шнурует ботинки и практически летит к уже распахнутым дверцам шкафа, где у него собрано несколько удобных сумок как раз на такие случаи. Знать бы ещё, на какие именно случаи, но Иванов никогда раньше о помощи не просил. Не о такой, по крайней мере; когда они познакомились, — лет тридцать назад, — Илья как-то умудрился к Антону прицепиться, будучи в Нью-Йорке новичком, и они провели бок о бок бесчисленное количество времени. Оба, кажется, были рады найти на огромной планете ещё одного выжившего мага, как галочку поставить в невидимом списке, — я ещё жив и я совсем не один, — а потому сдружились, но самой глобальной просьбой Ильи Антон мог посчитать разве что его требование рассказать в подробностях об Эмпайр-Стейт. Да и не виделись они с две тысячи сто пятого совсем; пообещали, конечно, перед отбытием Ильи в Россию держать связь, но вышло так, как получается и со всеми остальными — максимум, на что ты можешь рассчитывать, это на то, что твой некогда хороший друг когда-нибудь объявится с проблемами; это нормально. Это пустяки, а Антон на них не обижается. На просьбы помочь — реагирует всегда. К тому же, как раз сам Илья выручал его не единожды, и находиться у кого-то в долгу Антон не любит ещё больше, чем обижаться. — Всё запереть, — отчётливо выговаривает он для контролирующего все технические системы в его квартире искусственного интеллекта, прислушивается к немедленным щелчкам замков на входной двери и, раскинув руки в стороны, медленно оборачивается вокруг своей оси, контактируя со стенами — с той частью дома, до которой никаким технологиям не добраться. Запереть квартиру действительно не помешает — всеми доступными способами. Доверяй, но проверяй, говорил когда-то отец; Антон слушался — до сих пор слушается — его советов далеко не во всём, но одно он знает точно: человечество может придумать миллиард способов защиты для себя и друг от друга, загубить тысячи лесов и выстроить фантастические для взгляда из прошлого мегаполисы на пустырях, заполнить эти мегаполисы умными домами, стёклами, смартфонами и сверхскоростными монорельсами. Человечество — самая обыкновенная его часть — может убедить себя, что спустя столько лет после грёбаного вируса, унёсшего жизни практически всех обитавших на Земле магов, планета прекрасно без них справляется; что о магии, некогда сумевшей прочно вплестись в каждую секунду каждого дня каждого человека, даже не подозревающего об этом, можно вот так просто забыть за неимением достаточного количества тех, кто мог бы направлять сверхъестественные силы в нужное русло; что искусственные нейронные сети, слишком умные роботы и огромные рекламные голограммы на стенах небоскрёбов способны без проблем заменить то, чем Земля на самом деле дышит. Антон знает, что они все ошибаются. * Когда Антон телепортируется, труп — первое, что он видит. Прямо, сука, перед собой. Мертвец валяется на грязном неровном полу, просто тело с неестественно вывернутыми конечностями, из многочисленных ран на груди, животе и шее уже перестала сочиться кровь. Насильственная смерть, тупо думает Антон и тут же кривится, раздражённо шепча: — Вот это вывод, блядь, — он поднимает взгляд, понимая, что его занесло на что-то вроде заброшенной стройки, в так и не заселённый никем одноэтажный дом, недоделанный, недоработанный; мёртвый. — Вот это да. Насильственная. Охуеть теперь. Илья? — Антон озирается; здесь только одна дверь, входная, и почти нет окон, прятаться негде. — Илья! Иванов прислал ему именно эти координаты, ошибок не может быть, с телепортацией у Антона никогда не было проблем. Но мертвец — не Иванов; этот мужчина, отчего-то смутно знакомый, выше и гораздо крупнее Ильи, и это, наверное, должно успокаивать. Не выдержав, Антон делает шаг вперёд, нарушая неестественную тишину, и прямо в руку к нему тут же влетает нож. Антон обхватывает рукоять на автомате, недоверчиво опускает взгляд; это его нож, точно. Один из ритуальных, старой закалки, Антон когда-то подарил его Илье — перед тем, как тот уехал из Штатов, — без лишних сантиментов и скрытых смыслов, просто так, на долгую память. Какого?.. Ладонь вдруг обжигает болью, но Антон не обращает внимания; взгляд его прикован к ранам на груди незнакомца, и Антону абсолютно не нравится то, что он видит. Его глаза при должном желании куда круче любых рентгенов, магические следы распознавать не так уж сложно, если приноровиться, и прямо сейчас Антон абсолютно уверен, что этого человека убили его ножом. Не выпуская оружие, Антон свободной рукой цепляет на ухо наушник, касается его пальцем: — Илья Иванов, звонок. Абонент не отвечает. — Так, — он выдыхает, спокойный до оцепенения; нервничать нельзя. Трогать, кажется, тут тоже ничего не стоит, а вот оценить обстановку… — так, так, так. Холодное чувство беспомощности и вновь воцарившаяся тишина сдавливают Антону горло; нахмурившись, он отступает на пару шагов к бледной кирпичной стене и, зубами стянув с левого запястья один из браслетов, принимается быстро перебирать его на манер чёток. Широко распахнув глаза, Антон смотрит точно в центр помещения, зрачки его расширяются, а внешний мир быстро перестаёт для него существовать; Антон хочет знать, что здесь случилось, и самый простой и очевидный способ — подсмотреть. Если у местного следствия есть свои маги в консультантах, они всё равно, скорее всего, сделают то же самое. Он выбирает отрезок времени в последние полчаса, потому что смертью несёт в этом дряхлом доме так отчётливо, что раньше попросту произойти ничего не могло; пристально наблюдает за тем, как призрачный силуэт незнакомца — пока ещё вполне себе живого — прохаживается туда-сюда, заложив руки за спину, нервничает немного, явно ждёт кого-то. Антон смотрит, смотрит, смотрит — до тех пор, пока дверь не распахивается, и на пороге не появляется он сам. Говорить нельзя в этом состоянии, никаких звуков нельзя издавать, иначе всё собьётся, следы прошлого улетучатся быстро; Антон до крови прикусывает губу, потому что хочется кричать. Он может только стоять нихрена не понимающим истуканом, глядя на то, как его призрачный двойник подлетает к незнакомцу, ничего не говоря, не объясняя, ни предисловий, ни передышки; как его двойник всаживает в мужчину нож, раз, другой, третий, десятый; как отшатывается, позволяя почти безжизненному телу рухнуть на пол, и размахивает руками в воздухе, заставляя ноги и руки мужчины изворачиваться под немыслимым углом. Как останавливается — на том же самом месте, куда настоящий Антон телепортировался — и ухмыляется, сжимая в руках нож. — Блядь, — ошарашенно бормочет Антон, встряхивается всем телом и наконец выпускает настоящий нож из пальцев, дёрнув рукой. — Блядь, блядь, блядь, твою мать! Иллюзия, это иллюзия, и Антона крупно подставили. — Сука, сука, — он продолжает бормотать, дрожащими пальцами вытягивая из кармана джинсов пачку, пихает в зубы самокрутку, прикуривает прямо от пальца, на самом кончике которого на мгновение зажёгся огонёк. Травы, собственноручно закрученные Антоном в папиросную бумагу, помогают в таких случаях направлять силы, должны помогать, потому что ему надо избавиться от этого, срочно, прямо сейчас; иллюзия — это ложный след, фантом, а любой фантом можно стереть. Парой глубоких вдохов и выдохов Антон заставляет себя сосредоточиться, вслушаться во внешние звуки, чтобы определить, не приближается ли сюда хоть кто-то; мотнув головой, он длинно затягивается, медленно выпускает дым, зажимает самокрутку зубами и вытягивает руки ладонями вперёд. — Ну, давай, — работа с иллюзиями ничем не отличается от всего остального; ты можешь разрушить всё что угодно, если ты сильнее, — давай же. Но Антон не сильнее; это осознание обрушивается на него немыслимой тяжестью, заставляя сбиться всего на секунду. Даже если бы он не сбился, — он уже понимает, — ничего бы не вышло, попытки уцепиться за фальшивые отпечатки прошедших минут проваливаются, призрачные фигуры выскальзывают из-под пальцев, не поддаваясь, и повторяют свою ужасающую пантомиму раз за разом; всё выглядит так, будто Антон убил этого мужчину. Своими руками, своим оружием. — Давай, — шипит Антон в последний раз, резко сжимая пальцы в кулаки так, что неровно остриженные ногти впиваются в ладони; он слышит сирены. Они здесь другие — не такие, как в Штатах или в Западной Европе, другой звук, хрен только поймёшь, в чём конкретно отличие, и на какую-то долю секунды Антон глупо надеется, что это вопят не приближающиеся полицейские тачки, а скорая помощь или аварийка, и что люди, кем бы они ни являлись, едут мимо. Пора валить. Он порывается было взять нож, но передумывает мгновенно; совсем избавиться от него всё равно бы не получилось, не так это оружие было создано, а брать его куда-то с собой — означает создать идеальную возможность для отслеживания. Сирены звучат громче; сжав губы, Антон пытается телепортироваться, но у него ничего не получается. Защита, чтоб её, кто-то поставил защиту на телепортацию изнутри. На навязчивые мысли о том, кто это мог быть, отвлекаться нельзя, у него ещё будет полно времени подумать об этом, если он не попадётся прямо сейчас; бросив последний взгляд на труп и тёмные следы крови под ним, Антон зло машет рукой в сторону двери, заставляя её распахнуться, и выскакивает на улицу. Он давным-давно не был в Москве, в области, в России вообще, но в любом случае вряд ли узнал бы окрестности, даже если бы попытался напрячься, слишком всё изменилось; похуй, на всё похуй. Антон бежит так быстро, как только может, на расстоянии трёх метров от здания всё ещё не получается телепортироваться, и он продолжает бежать, сворачивая за угол за несколько секунд до того, как из-за поворота в сторону заброшенной стройки выруливает полиция. — Илья Иванов, звонок, — на бегу повторяет Антон, повторяет снова, как заведённый, но абонент всё ещё не отвечает, и Антон в полном отчаянии. Надо что-то делать. Надо что-то решать, срочно, но как? Сбавив темп, он оборачивается, убеждаясь, что за ним никто пока не торопится гнаться, тут же врезается в какого-то прохожего плечом, только теперь понимая, что умудрился выбежать на оживлённую улицу. Неоновые огни и быстро сменяющиеся рекламные изображения на огромных билбордах раздражают взгляд, вынуждая Антона сощуриться; машины, все как одна на самоуправлении, проносятся мимо тротуара со свистом. Антон жил здесь когда-то, но родной город узнать уже невозможно, всё изменилось; он не думает об этом дольше секунды, потому что запоздало накатившая полноценная паника мешает ему дышать. Окончательно притормозив, Антон отшатывается в сторону, чтобы никому не мешать, приваливается плечом к фонарному столбу и сгибается, упираясь ладонями в колени. Надо что-то делать. Надо подумать, но есть ли время? В таком состоянии телепортация — всё равно что самоубийство, — расщепит ненароком, и до свидания, — так что Антон, толком не приходя в себя, медленно выпрямляется и продолжает движение уже шагом, сливаясь с толпой, не определяет пока точное направление. Уговаривает себя дышать и думать; думать и дышать. Хоть что-то из этого. — Павел Воля, вызов, — тихо командует он связанному с телефоном наушнику, рефлекторно почти, от кого ещё ждать помощи и хоть чего-то разумного? Паша сбрасывает вызов, и Антон глухо чертыхается; конечно, очередь Воли заниматься с детьми-магами — сегодня, он всегда недоступен в эти часы, наконец полюбил эту часть своей жизни и терпеть не может отвлекаться. Заебись, а Антону-то что делать? * Ещё через минуту он сворачивает, — в основном потому, что скопление людей вокруг не перестаёт его напрягать, — с взбалмошного проспекта в тихий переулок, который, похоже, оказывается тупиком. Антон опускает взгляд под ноги, а когда поднимает голову вновь, едва не впечатывается лбом в дверь. — Что за нахуй? — выпаливает он, отскакивая подальше, и таращится на словно выпрыгнувшее прямо на него здание, которого — Антон поклясться готов — мгновение назад здесь не было. Мусорные баки, яркие такие, для сортированных отходов — были. Никакого здания не было. Окончательно перестав что-либо понимать, Антон скользит взглядом по ничем не примечательному строению, по закрытым окнам, по злополучной двери — и выше, пока его вниманием не завладевает вывеска. «#УБЕРИТЕРЫБУ Hostel & Bar». Прикольно. Может, он свихнулся? На самом деле прикончил того мужика, немножко об этом позабыл, погонял по сияющей Москве, а теперь вот дома всякие мерещатся? Ладно, думает Антон, ладно; он маг, в конце концов, а не просто псих ебанутый. На его возрастном счётчике достаточно лет набежало, чтобы не заниматься ерундой и взять, для разнообразия, себя в руки хоть немного; к тому же, опасности Антон не чувствует. Он внимательно щурится на этот непонятный хостел, втягивает носом воздух даже. Магией местечко дышит — это да, хоть отбавляй, а вот враждебного ничего нет и в помине. Окончательно убеждает Антона знакомый вой полицейских сирен; вздрогнув и растеряв всякую возможность расслабиться, он решительно устремляется к двери. Хуже не будет. Наверное. * Прямо с порога он попадает в самый обычный бар; место напоминает Антону одновременно целую сотню таких же баров, пабов и прочих сомнительных забегаловок на разных частях планеты, в которых он успел когда-либо побывать. Единственное отличие в том, что обычных людей здесь нет вообще — это Антон понимает сразу, даже всматриваться не надо. За сдвинутыми друг к другу столами галдят о чём-то оборотни; трое магов — стихийных, огненных даже, если судить по красноте их щёк и неровно колышущемуся огню в камине — лениво выхаживают вокруг бильярдного стола; вампиры в самом дальнем углу не менее лениво тянут свои кровавые коктейли, рассевшись прямо под неизвестно зачем прилепленной к стене карте мира. Места полно, но как будто бы тесно, и публика настолько разнообразна, что Антон торчит на одном месте, впитывая в себя обстановку и отчаянно пытаясь её осмыслить. Что-то есть в этом всём; что-то из той, другой жизни, когда на один только Нью-Йорк приходилось не меньше трёх сотен магов и ещё столько же магических существ. Что-то утраченное. Вскинув голову, Антон вдруг встречается взглядом с мужчиной, невозмутимо протирающим барную стойку, раскинувшуюся почти во всю ширину помещения у стены прямо напротив входа. Этот тип молод с виду, но Антона это ни капли не обманывает — ему, в конце концов, тоже на самом деле давно уже не двадцать шесть. Маг, это точно; в чём его фишка и насколько он силён, так сразу не определишь, да и случая теперь не представляется, потому что бармен всё ещё смотрит, спокойно и прямо, и его невозможные какие-то глаза внезапно озаряются чем-то вроде узнавания. — Шастун-младший, — медленно говорит он так, что непонятно, спрашивает или утверждает. Голос негромкий, но слышно — вот же выпендрёжник — прекрасно даже у самой двери; Антон подмечает, как парочка внешне невозмутимых вампиров успевает навострить уши, но взгляд его быстро возвращается к барной стойке, за которой мужчина вдруг улыбается. От этой улыбки, или чёрт знает от чего ещё, дышится почему-то чуть легче. — Не знал, что ты живой.