между руин

Арсений ждёт нового витка споров, волны раздражения или разговоров о недоверии и нежелании помощи. Но Антон всего лишь рассматривает его пару секунд, быстро перебирает свои бесконечные браслеты на запястьях, — хотя отчего же бесконечные, их четырнадцать, Арсений успел сосчитать, пока ждал, очнётся Шастун сам или нет, — и растерянности в нём больше, чем чего-либо ещё. Арсений, не выдержав, улыбается ему — и Антон начинает говорить. Из его рассказа мало что понятно, вообще-то. Арсений честно не лезет к нему в голову пока что, и в душу тоже не лезет, и вообще изображает паиньку, потому что спугнуть ещё Шастуна-младшего не хватало; не в привычках Арсения отпускать кого-то, кто попал в беду, по крайней мере — последние лет семьдесят не в привычках. Семьдесят два. Антон равнодушно описывает своё американское утро, самовоспламеняющуюся записку от друга, телепортацию в Россию и заброшенный дом с незнакомым адресом; описывает всё, что увидел там, и всё, что успел сделать, пока не услышал полицейские сирены. История звучит бредово, но с Арсением и не такое в своё время случалось. — Короче, меня подставили, — резюмирует Шастун, бросив раздражённый взгляд в сторону, — но я в душе не ебу, кто и зачем. Я никогда никого не трогал. — Никогда? — уточняет Арсений. — Это громкие слова. Никогда и никого? — Серьёзно. — Чем ты занимался всё это время? — Я же только что распинался. — Не сегодня, — Арсений забирается на кровать с ногами, подтягивает колени к груди и всем своим видом демонстрирует, что никуда в ближайшее время не собирается. — Вообще. Антон смотрит на него озадаченно и с видимым неудовольствием, никакой не надо эмпатии: — Тебя моё жизнеописание интересует? — Хотя бы вкратце. — Охуенно, — Антон закатывает глаза, поправляет позади себя подушки, вжимается в них спиной и больше не спорит. — Ну окей. Вкратце. Родился в Москве. Учился, ходил в местную магическую школу, всё было заебись. Потом была эпидемия. Потом Паша предложил свалить в Штаты, я поехал, — ему бы к военным на доклады ходить, отвлечённо восхищается Арсений, такое-то отсутствие экспрессии — и пропадает зря. — Паша… Продолжал учить меня там. Всему, чему только мог, но у всего был свой предел, мой талант… — Симпатическая магия, — кивает Арсений, опуская взгляд на кольца на чужих длинных пальцах. — Я понял. — Ага, — Антон кривовато улыбается. — Паша в этом дуб дубом. Так что я отправился дальше, а он нет. — Ты хотел двигаться дальше, а он уже нет, — вставляет Арсений, следя за лицом Антона; тот только пожимает плечами, но Арсений знает, что прав. Он знает Волю, когда-то они едва не стали друзьями, чья связь пережила бы любые конфликты с чьими угодно родителями, но увы; Воля всегда был авантюристом в чётко обозначенных пределах, и смерть практически каждого из его многолетнего круга общения должна была ударить по нему куда сильнее, чем по многим другим, Арсений понимает его в этом смысле, он сам в том же положении. Паша всегда искал стабильности — даже когда сам это возмущённо отрицал. — Короче, я решил, ну, весь мир у моих ног, — усмехается Антон, помолчав. — Я не знаю, что тебя интересует, правда. Я много где был. Искал всё что угодно магическое. Выживших, их советы, их знания. Книги всякие, — он недоумённо смотрит на разулыбавшегося Арсения: — Что? — Я тоже, — хмыкнув, он поясняет, — искал книги всякие. Собираю до сих пор. Тут неплохая, кстати, библиотека. — Тебе-то это зачем? Учиться тебе уже явно не надо. — Учиться никогда не поздно, — пожимает плечами Арсений, обхватывает руками колени. — Утраченные знания. Пытаюсь сделать так, чтобы их стало как можно меньше. Сейчас магов вновь становится больше, дети совсем, младенцы, и они должны знать, что со всем этим делать, не только от кучки оставшихся умельцев, но и вообще. — Это пиздец, — вдруг говорит Антон, смотрит куда-то сквозь плечо Арсения, явно вспоминая что-то. — То, как иногда… В Мадриде я был в доме, там жила семья, уже не помню фамилию, — Антон лукавит, фамилию он очевидно помнит, но Арсений и не настаивает, — они были воздушными магами, вроде бы потомственными целителями. И у них было огромное собрание гримуаров, и сотня зелий на полках в таких, знаешь, запылённых колбах… Старых, как в сказках, которые теперь рассказывают, — Арсений понимающе усмехается. — И котлы вроде тех, что у меня когда-то в школе стояли, и всё это занимало целый подвальный этаж. Десятки квадратных метров, которые когда-то помогали этой семье и всей, блядь, всей Испании, а они лежали этажом выше. Все вместе, прямо на полу. — И не только они. — И не только они, — резко кивает Антон. — Некому было хоронить, некому было кого-то проверять. Та семья была первой, кого я нашёл, году в шестидесятом, наверное. Десять лет, и в тот дом никто не заглядывал. Потому что все их знакомые, друзья и враги умерли тоже, мысленно заканчивает фразу Арсений; он прикрывает глаза, убеждая себя, что сейчас не время для вечера воспоминаний и ностальгического обмена сожалениями по утраченной жизни, которую уже не вернёшь. Он не для того себя в этом убеждал годами. Не вернёшь — и всё. Проехали. — Ладно, скажи, — чуть громче начинает он, вырывая Шастуна из тягомотной задумчивости, — все места, в которых ты побывал и что-то делал. Ты не нажил себе там неприятелей ни разу? — Нет, — встретившись с ним взглядом, Антон качает головой. — Тех, кто остался бы в живых сейчас — нет. — Расшифруй, пожалуйста. — Не все были рады меня видеть, — Антон потирает шею, хмурится секунду и сдирает с уха наушник, который тут же исчезает, повинуясь короткому движению пальцев. — Я мало кого встречал из наших, но не все были, ну. В своём уме. Они думали, что я пришёл их добить, или украсть что-то, а некоторые… — Арсений не просит продолжить, но Антон, поджав губы, вновь заговаривает сам, — просили закончить начатое. Как будто я, блядь, всех перебил, а не эта вирусная дрянь. Один поляк был совсем поехавший, вот прямо так, он решил, что я этот вирус и есть. В человеческом обличье. Умолял добить его. — Кто он был? — Бывший боевик. Спец по оружию. Его жена лет за сорок до всего этого навесила на него оберег, и татуировки, целый комплекс заговорённый, ты понимаешь, и он не мог причинить себе вред сам даже после её смерти, а я мог. Антон словно съёживается весь; не имей Арсений представления о его настоящем возрасте, сейчас мог бы подумать, что Антону столько же лет, на сколько он выглядит, если не меньше, и это расстраивает его, — расстраивает так, что хочется, чтобы хотя бы Шастун не расстраивался, но он напряжён, и Арсений боится коснуться его физически, — может, выйдет хотя бы ментально. Продолжая наблюдать за Антоном из-под полуприкрытых век, он накрывает его спокойствием, как пледом, и Антон еле заметно вздрагивает, смотрит на Арсения удивлённо, а затем — понимающе. Кивает, вроде как благодарит. — Короче, Арс, нет, — Антон замирает на мгновение, склонив голову к плечу, чем-то озадаченный, и Арсений усмехается, догадываясь: — Мне нравится, как ты это произносишь, — он не врёт. — Что? — Моё имя. В любой вариации. — Ты всегда говоришь странные вещи людям, с которыми почти не знаком? — уточняет Антон слышимой усмешкой, Арсений легко кивает: — Ты даже не представляешь. И это не странная вещь, это просто факт. Так что именно «нет»? — Никаких приветов из прошлого, — заканчивает Антон. — Пересказывать все мои поездки — дохрена времени уйдёт, просто поверь мне на слово, я помню всех и всё, что было. Если бы кто-то на меня затаил обиду, такую, чтобы сейчас происходила эта херня, я бы был в курсе. — Хорошо, только ты не закончил. — Ну, я ездил, искал магов, собирал что мог. Хоронил кого мог, хотя бы пытался. Потом ещё попытался пожить, как некоторые, обычной жизнью, — на последних словах Антон вскидывает руку, изображает издевательские кавычки. — Оксфорд закончил, прикинь. — Шастун, ты что, — Арсений шутливо хватается за сердце, — умный? — Не такой тупой, как на вид, — наконец вырванный из оцепенения, Антон показывает ему язык, и Арсений смеётся. — В какой-то момент стал наездами возвращаться в Штаты, с каждым годом на всё более долгий срок. А потом волна рождаемости, и когда под конец века люди начали искать среди магов мастеров, способных чему-то научить детей, с которыми никто больше не знал, что делать, я тоже вызвался. Ну и всё. — Это большие отрезки времени. — Я знаю, — Шастун вздыхает. — У меня никогда не было врагов. Неприятелей. Кого ты ещё тут пытаешься найти. — Я пытаюсь понять, кто мог захотеть тебя подставить. Тебя и твоего этого друга, раз ты твердишь, что он тут точно ни при чём. Ты же понимаешь, что я не выискиваю твои промахи просто из любопытства? — Ну, выглядишь заинтересованным, — коротко рассмеявшись, Антон проводит ладонью по щеке, поправляет чёлку и, поёжившись, накидывает капюшон. — Холодно? — вскидывается Арсений. — Есть, может, хочешь? — Нет. Нет, просто, — Антон замирает, прислушиваясь к чему-то; к себе. — Не знаю, всё нормально. Так, ладно. — Давай зайдём с другого конца. — С какого? — Покажешь мне этот день. — Я же только что… — Нет, Антон, — перебивает Арсений, садится поудобнее, скрещивает в лодыжках ноги. — Покажешь, а не расскажешь. * И в самом деле эмпат, надо же. Эмпат, и телепат, и немного целитель, и, — Антон перебирает в голове всё, что успел заметить в Арсении, пока тот пересаживается в позу лотоса, заставив Антона сделать то же самое, — возможно, что-то ещё; наверняка что-то ещё, если судить по малопонятному обмену репликами с Серёжей и тому, что комната, в которой они сейчас сидят, ощущается — ну, буквально только что созданной. Этому помещению максимум час. — Да, я творец, — отвечает Арсений на незаданный вопрос, а затем на ещё один, — и нет, я всё ещё не лезу в твои мысли. У тебя такое, — он улыбается одними глазами, его взгляд слишком тёплый, чтобы быть направленным на одного полузнакомого ему Антона Шастуна, но вот поди ж ты, — специфическое выражение лица, когда ты что-то активно анализируешь. — Я не об этом думал, — сообщает ему Антон чисто из принципа, но сдаётся, когда Попов громко фыркает. — Ладно, серьёзно, творец? — он никогда их живьём не встречал, да много кого не успел, и остатки мальчишеского любопытства в Антоне прямо-таки горят. — Что ты можешь? — Много чего, и я тебе расскажу, обязательно. И покажу, но не сейчас. Антону очень хочется глупо спросить, почему это, но он подозревает, что звучать будет совсем уж по-детски. — Что от меня нужно? — спрашивает он вместо этого. — Снять браслет, — блин, откуда он знает? — Вон те чётки аметистовые, я не вчера родился. Пока они на тебе, я ничего толком не увижу. Браслет Антон стягивает с неохотой, это как рубеж, который ему никогда не приходилось перешагивать, а теперь вот — приходится рушить стены, одну за другой, раз за разом, без всяких передышек, — Арсений требует от него слишком многого и даже не представляет, наверное, насколько. — Слушай, я понимаю, — Попов наблюдает за ним всё так же внимательно, закатывает рукава своей пижонской рубашки, — но и ты меня пойми. Либо ты мне доверяешь, либо это всё смысла не имеет. Я тебе мало чем помогу, если не буду видеть ситуацию со всех сторон. — Детектив, блин, — ворчит Антон, отправляя браслет в сумку, аккуратно положенную кем-то — Арсением — у изголовья кровати. — Окей, дальше? — Дальше мне нужна тишина. — Могу устроить, — он поднимает брови, собираясь уже наколдовывать звукоизоляцию, но Попов солнечно улыбается: — Нет, в смысле — помолчи, Антон. Конечно. Уже заткнулся. Арсений кладёт руки на раскрытые колени, — приглашающий жест, не требующий объяснений, — и коротко кивает, когда Антон накрывает его ладони своими. Сейчас в Попове словно бы чего-то не хватает — то ли налёта несерьёзности, к которому за один несчастный вечер Антон, оказывается, успел уже привыкнуть, то ли лёгкости какой-то. Он сидит, будто вросший в кровать, притянутый к поверхности не такими уж важными для магов законами физики; на его лице абсолютно ничего не написано. Как любовно вылепленная маска, только глаза всё-таки живые; Антон сглатывает, когда Арсений склоняет голову, и его взгляд больше не получается поймать. Арсений вдруг легко пожимает его пальцы, — как будто напоминает, что он всё ещё здесь, даже если по лицу и не скажешь, — и тихо просит: — Закрой глаза. Для того, чтобы прогуляться по чужой памяти, попасть при этом в нужный отрезок времени и не свести реципиента с ума, у каждого есть свои методы. Колдунам, специализирующимся в основном на стихийной магии, потребовались бы атрибуты этих самых стихий; кому-то вроде Антона пришлось бы прибегнуть к помощи собственноручно сотворённых амулетов или тщательно сваренных зелий; прирождённым телепатам не нужно было бы вообще ничего лишнего, — они чаще всего, как максимум, неискренне извиняются, предупреждая ради приличия о том, что вломятся к тебе в голову вот прямо сейчас, на счёт три. У Арсения — свои какие-то способы. Он натренирован в телепатии, это уже понятно, но и физический контакт ему зачем-то тоже нужен — скорее всего, потому, что его магия идёт от эмоций, чувств и прочих не самых рациональных привязок; не зря же он эмпат, в конце концов? — Не думай о том, как я это делаю, — всё так же негромко произносит Арсений с едва заметной долей усмешки в голосе, и Антон буквально заставляет себя не стушеваться. Ну да, точно. Они же уже начали. Вновь сжав его ладони чуть сильнее, Попов не умолкает надолго: — Думай о том, как проснулся. По будильнику или самостоятельно, что было вокруг тебя. Над тобой, под тобой. Снились ли тебе сны, которые ты запомнил. Какой звук был первым, что ты услышал, ещё не поднявшись. Был ли ты один. Насколько… Он продолжает и продолжает череду почти риторических вопросов, ответы на которые Антон ищет лишь в своей голове, — пространной скороговоркой, почти напевом, немного ускоряя темп речи после каждого предложения, — и Антон сам не замечает, как проваливается в своё злосчастное утро, слишком отличающееся от сотен предыдущих. Мутный сон, не менее мутное пробуждение — вот он; он здесь. Они здесь. Антон стоит в собственной нью-йоркской спальне и смотрит на себя со стороны; чья-то рука сжимает его плечо, но он не вздрагивает, заранее зная, чьё прикосновение ощутил. — У тебя милая квартира, — как ни в чём не бывало комментирует Арсений, наблюдая, как прошлая версия хозяина таскается по квартире, включает кофемашину, одевается и готовится к тому, чтобы проверить свой кошмар на сверхъестественность. — Спасибо. Они перемещаются за Антоном-из-прошлого, всякий раз оказываясь чуть поодаль, и Арсений всё ещё не отпускает его плечо. — Это не обычный кошмар, — сообщает вдруг Попов, глядя на то, как Антон-из-прошлого, закончив со своими манипуляциями, идёт на кухню. — Я успел уловить, прежде чем мы здесь оказались. — Я проверил же, ничего с ним такого не было. — Или ты просто не смог понять, — Антон раздражённо закатывает глаза, и Арсений свободной рукой тычет пальцем ему в бок. — Не потому, что ты глуп или способностей мало. Если воздействие шло от мага сильнее тебя, и он хорошо постарался над тем, чтобы ты ничего не понял… Иначе какой смысл был бы это делать? — Или, — с нажимом возражает Антон, — тебе показалось. — Мне никогда ничего просто так не кажется. — Всё бывает впервые. — Из тебя вышел бы ужасный спортсмен, — хмыкнув, Арсений косится на него с интересом. — Такой противный. Я же даже не поражение тебя прошу признать, просто рассмотреть возможность, что ты что-то упустил. Подобрать достойный ответ Антон не успевает — его прошлая версия как раз получает записку; Арсений вчитывается в текст через плечо, и Антон, наблюдающий за ним, с удивлением замечает, как выражение лица Попова ощутимо меняется. — Иванов? — непонятным тоном переспрашивает он, резко развернувшись к Антону и не обращая внимания на то, как его утренняя копия носится по квартире в процессе спешных сборов. — Получается, твой этот друг — Илья Иванов? — Ну да. — Как он выглядит? Чёрт, ладно, — обернувшись на звук закрывающихся замков, Арсений потирает двумя пальцами висок, — вернёмся — покажешь, здесь не получится, я собьюсь. — Что такое-то? Что с Ильёй? — Проверю — скажу. * — Я пройдусь пока здесь, — говорит Антон, едва путешествие по его воспоминаниям меняет декорации с Америки на Россию, — может, успел тогда высмотреть что-то важное, но не проанализировал. — Давай, я… Воу, — Арсений удивлённо присвистывает, присев на корточки перед трупом. — Ну и аппетиты у кого-то. — Что? — Это Андрей Сафронов. Антон, успевший отойти к дальней стене в попытке высмотреть здесь хоть что-то необычное, охает: — Твою ма-ать… В Штатах, да и в Европе, Сафронова не любят, — поэтому практически не транслируют, и Антон знаком с его внешностью куда меньше, чем с именем, потому и не узнал сразу, — а стоило бы. Андрей Сафронов — заместитель Председателя Правительства и по совместительству человек, гораздо громче других выступающий за то, чтобы прекратить «бессмысленный и заведомо провальный процесс внедрения так называемого магически одаренного населения в сообщество». Или как он там, сука, говорил. В другом веке и другой стране ему бы и слова сказать не дали, но кучке российских консерваторов надо на кого-то молиться; людям, вторую половину двадцать первого века практически отвыкшим от любых проявлений магии в их повседневной жизни, надо понимать, что они не единственные, кто противится неизбежным изменениям; несчастным родителям, оказавшимся слишком дальними и не прямыми потомками кого-то из магов, а теперь породивших на свет новое поколение магических детей и до смерти этим напуганных, надо знать, что их вызванный страхом гнев кто-то слышит, записывает и даже что-то якобы предпринимает. История далеко не нова, и неизвестно, насколько Сафронов верит — верил — в то, что с такой патетикой нёс, в свои идеи о том, что магия давно вымерла, а её отбросы никому теперь не нужны; только вот правды уже не узнать. Потому что некогда кем-то уважаемый политик Андрей Сафронов несколько часов назад свалился навзничь на этот хренов грязный пол и так больше и не поднялся. А люди узнают, что его убил маг; что Антон убил его. — Пиздец, — бормочет Антон, отворачиваясь от стены как раз в тот момент, когда его прошлая копия прекращает материться и делает шаг вперёд; боль, обжёгшую ладонь невидимым отпечатком, он чувствует теперь, не отвлечённый шоком от увиденного мертвеца, гораздо сильнее, чем накануне. Арсений тоже — судя по тому, как он вдруг дёрнулся. — Что… — не договорив, Арсений вскидывает руку вверх, резко сжимает пальцы в кулак, и ожившее воспоминание вокруг них останавливает ход; всё замирает, оставляя Антона с Арсением единственными движущимися объектами в обездвиженном моменте времени, которого уже не изменишь. — Это что такое было? — Я даже не заметил, — хмурится Антон, подходя ближе. — Почему? — настойчиво спрашивает Арсений, подскочив на ноги; он спрашивает, как будто Антон, блядь, специально что-то тут скрывает. — Отвлёкся. На ёбаный труп, Арс, — огрызается Антон, окончательно решив, что, если этот человек уже торчит в его голове, то этап ненужной вежливости они незаметно проехали. — Что не так? — Ты совсем дурачьё? — подойдя к замершему на месте Антону-из-прошлого, Арсений сгибается пополам, рассматривая зажатый в руке нож. — Нет, скажи, ты дурак? Дурачина. Дурила. Дурья твоя… — Тебя в детском саду обзываться учили? — Нет, но для серьёзных оскорблений нужен более весомый повод, — Арсений бросает на него нечитаемый взгляд, — или более близкое знакомство. Антон, к тебе в руку прилетает, узнав тебя, твой старый ритуальный нож, и ладонь как будто огнём обжигает. И ты не заметил. Просто не заметил! — Давай потом на меня поорём, — устало предлагает Антон. — Да, пиздец как странно. Ты ведёшь к чему-то? — Потом, — отмахнувшись, Арсений выпрямляется и разворачивается к Антону, — ты приходишь ко мне. У тебя местами замедленные реакции, но я сначала списал это на пережитый тобой шок, в чём бы ни была его причина. Потом у тебя мутнеет взгляд. А потом ты грохаешься в обморок на десяток минут и утверждаешь, что с тобой впервые такое. Это не «пиздец как странно», Антон, — закусив губу, он умолкает на секунду, и этого хватает Антону, чтобы продолжить самостоятельно: — Это пиздец как плохо. Арсений лишь кивает; махнув рукой в сторону каким-то изворотливым движением, он заставляет воспоминание вновь ожить и прохаживается между немногочисленных объектов, вглядываясь в детали, пока Антон лихорадочно соображает. Его не то чтобы часто проклинали — было и некому почти, — но правдоподобных вариантов слишком мало. Окей, допустим, и что? Кто-то неизвестный подстроил всё так, чтобы выставить Антона виновным в убийстве высокопоставленного чиновника, и вдобавок проклял его нож? Знал, что нож — его, иначе не подложил бы, — и проклял оружие? Простейшее объяснение — самый очевидный кандидат — давно уже крутится в его голове, но Антон, изменяя себе, не желает признавать очевидного. — Так, стоп, — нахмурившись, он встречается взглядом с Арсением. — Нож влетел мне в руку, стоило сделать шаг, значит — всё ещё признавал меня хозяином. Как это вяжется со способностью оставить на мне проклятие? Навредить? — Меня больше интересует, какое именно, и тебе бы тоже стоило… — бормочет Попов, потирая щёку, едва-едва покрытую щетиной, и вздыхает. — Сильный маг, Антон. Это был очень сильный маг. * Ничего полезного они, к сожалению, не обнаруживают больше; проанализировать ту иллюзию, находясь при этом на месте преступления лишь ментально, фактически невозможно, так что Арсений лишь наблюдает всё случившееся своими глазами, оставаясь в напряжённой задумчивости, и требует, стоит им только очнуться в ранее принятом положении на кровати: — Показывай Илью. — Оклематься-то дай, — хлопает глазами Антон; ему может быть сколько угодно лет, но продолжительный провал в воспоминания с участием постороннего — пусть в реальной жизни и прошло минут пять — никогда не остаётся без последствий в виде головокружения и лёгкой дезориентированности. — Да, извини, — Арсений, судя по всему, в полном порядке; расцепив наконец их руки, он упирается ладонями позади себя и демонстрирует полное спокойствие. Не особо старается, впрочем, — нетерпение Антон чувствует прекрасно. — Сейчас, — вытащив из кармана всё тот же стандартный датчик, подсобивший ему сегодня в необходимости убедиться, что некоторые московские улицы никак не могут пересекаться, Антон жмёт на кнопку сбоку, заставляя устройство спроецировать небольшой дисплей. — Фотку покажу, а то опять в башку полезешь. — Я же такой монстр, — ворчит Арсений; впрочем, вполне беззлобно. — На этой штуке хотя бы щиты висят? — Не вчера родился, — поднимает брови Антон. — Естественно. Причины недовольства Арсения он понимает: у магов — свои средства, у обычных людей — свои, пусть эти две прямые и пересекаются иногда. Если у тебя есть хоть какое-то устройство, с помощью которого ты общаешься, — или узнаёшь последние новости, или проводишь презентации из своего офиса в деловом центре любого мегаполиса, или заказываешь пиццу, — на тебя можно составить неплохой такой профиль; тебя можно найти. В оцифрованном по самые уши обществе невозможно соблюдать десятки законов о неприкосновенности информации, потому что информация должна как-то собираться и где-то храниться. Антону невидимый Большой Брат сейчас совершенно не на руку, но он, как и прочие вжившиеся в современный мир оставшиеся маги, позаботился об этом давным-давно. — Сам занимался? — Знакомого спеца попросил. — Серёге потом отдашь, проверит ещё раз, — задумчиво говорит Арсений, наблюдая за тем, как Антон быстро и почти не глядя листает фотографии в поисках нужной. — Почему?.. — Он техномант, — объясняет Попов. — Талантливый, на «ты» со всеми этими технологическими вещами. Пускай посмотрит. — То есть, моему слову ты не доверяешь? — Я твоему знакомому спецу не доверяю. Я его не знаю. — Напомни, когда именно я просил тебя о помощи? — Когда порог перешагнул, — внезапно фыркает Арсений. — Невербальная и, судя по всему, весьма отчаянная просьба, раз уж хостел тебя нашёл. Это считается, пускай и только на ближайшие сутки. — То есть, завтра, если я не попрошу опять, ты помогать мне не будешь? — Антон поднимает взгляд, всё ещё не зная, как расценивать магию этого места — и этого человека. — Я не буду обязан, — поправляет Арсений и, явно посчитав вопрос решённым, кивает на дисплей. — Ну? Следующее фото оказывается, наконец, искомым; Илья на экране смеётся над чем-то, лицо его взято крупным планом, для демонстрации — лучше и не придумаешь. Или нет, потому что, вновь подняв взгляд, Антон обнаруживает, что лицо у Попова исказилось; в каждой черте его выписана настоящая, неподдельная злоба, и от этого он как-то неуловимо становится больше пугающим, чем красивым. Только теперь Антон осознаёт, что всё это время, вообще, в своей голове определял Арсения красивым; что где-то в его подсознании зародились ещё внизу, у бара, нотки размышлений о том, что, если бы обстоятельства их встречи были бы совсем другими, — какой-нибудь клуб в старом лондонском Сохо, или подобающе живописная улочка Палермо, да хоть заправка на шоссе где-нибудь между крохотными городками Аризоны, — они бы охуенно приятно провели время. Это называется — не судьба. — Ты чего? — подаёт он голос, когда становится понятно, что Арсений предпочитает злиться на что-то молча; Арсений отмирает лишь когда Антон прячет датчик обратно в карман джинсов: — Это он, — поведя плечами, Арсений смотрит на него, не мигая. — Это сделал он. Тебя подставил он. — Нет, — спорит Антон раньше, чем успевает наконец по-настоящему обдумать; если бы ему не приходила в голову такая опция, он был бы совсем уж идиотом, но одно дело — тихо подозревать что-то не очень реальное, другое — слышать об этом из уст человека, который не знает о его жизни вообще нихрена, что уж говорить о его друзьях. — Зачем? Он не мог. — Его фамилия… — начинает было Попов, но умолкает; он открывает рот, как будто точно собирается продолжить прямо сейчас, но не издаёт ни звука, и Антон непонимающе смотрит на то, как Арсений в бессильном раздражении стучит кулаком по постели; простыни проминаются под его пальцами. — Что? Его фамилия — что? — Есть вещи, которых я не могу сказать, — говорит Арсений; Антон раздражается немедленно. — Буквально не могу сказать, Шастун. Буквально, — с нажимом повторяет он. — Думай, ну же. — Я тебя не… — Антон осекается; Арсений пантомимой изображает ключ, которым его рот заперт на замок, и вот это, блядь, это очень нехорошо. — Что ты можешь сказать об этом человеке? — Его зовут Илья Иванов. Середнячок из стихийных. Последние пару десятков лет работает на российское правительство, следствие и прочие подчиняющиеся структуры в качестве независимого консультанта по магической части. Уже достаточно известен в наших кругах. Арсений произносит всё это безэмоционально, как по учебнику, — вызубренными строками, безучастной информацией, которую словно кто-то насильно в него вложил и заставил выучить, слишком строгий школьный учитель или, — или. — Так что не так с его фамилией? — быстро спрашивает Антон, надеясь, что это поможет; он не специалист. Он, блядь, в таких вещах не специалист, некому было его учить общаться с людьми, на которых наложили обет молчания о чём-то серьёзнее выкуренных на заднем дворе школы сигарет прямо во время занятий. А именно это с Арсением и случилось; ну, либо это, либо он решил поиграть в онемевшего идиота. — С ней, — Арсений сглатывает; открыв было рот, он закрывает его, делает так ещё раз и измученно вздыхает. — Нормально всё с ней. Блядь, да как бы мне извернуться… поверь мне, — резко сменив тон на едва ли не умоляющий, он смотрит на Антона с той же раздражённой мольбой, и злоба слетает с его лица окончательно, оставляя лишь напряжение. — Пожалуйста, поверь мне. Его зовут Илья, и я уверен, что всё, что с тобой произошло — его рук дело.