между руин

Мозг подсказывает: сваливать. До Антона доходит вдруг, — в полной мере, наконец, очень резко, единым громким ударом по затылку, — и лучше бы ему по-настоящему врезали. Мысли путаются, когда он понимает, что долгие годы называл другом абсолютно нахуй неизвестного ему человека; что на смешливого низкорослого паренька, подвалившего когда-то к ним с Пашей в одном из манхэттэнских баров и через месяц-другой ставшего своим, у его родителей было когда-то заведено дело, огромная пухлая папка; что это был Илья, Илья сам написал ту хренову записку, добровольно, привёл его в заброшенный дом, убил Сафронова; Илья подставил его. А Антон даже фамилии его настоящей не знал, и он в доме, куда не собирался возвращаться никогда в жизни, и в архивах спёртый немного воздух, и Антон хочет сбежать. Он так бы и сделал, — тело уже готовится к телепортации неизвестно куда, — ему не хватает секунды. Секунды, за которую Арсений успевает крепко схватить его за локоть, дёрнуть на себя — совсем немного, но так, чтобы Антон выпал из транса, в который загнал себя сам; чтобы очнулся. — Я хочу свалить отсюда, — говорит ему Антон, предваряя любые фразы, Антон не хочет ничего слышать. — Давай свалим. Либо я свалю сам. Он резко поворачивает голову, лишь частично осознавая, насколько близко к Арсению сейчас стоит; хватка Попова на его локте ослабевает, но не совсем. Арсений смотрит на Антона, просто смотрит, вскинув подбородок и безуспешно пытаясь поймать его взгляд. — Дай мне минуту, — в конце концов говорит он. — Минуту. Антон судорожно кивает; минута — окей, на это он вроде бы способен. Но потом — плевать, насколько всё это небезопасно, — он не может оставаться здесь, и понятия не имеет, где мог бы, и лучше бы он был в панике, потому что это — не она. Антон просто не хочет быть здесь. — Разреши мне, — Арсений отступает на шаг, закатывает рукава чёрного джемпера немного картинным, но явно привычным ему жестом, словно колдовать прямо сейчас начнёт; но он не начинает — смотрит выжидающе. — Без устного разрешения не смогу. — Валяй, — отойдя к двери, Антон тяжело приваливается к ней спиной, засовывает руки глубоко в карманы джинсов. — Всё, что хочешь. Арсений тут же отворачивается, вскидывает руки, просит коротко и твёрдо: — Не сбегай, — и принимается за работу. Справляется он быстро — возвращает лишние папки на законные места, наколдовывает ещё одну, полную пустых листов; бросив её вместе с делом Ильи на стол, водит руками, копируя текст с оригинальных подшивок на только что наколдованную бумагу, а затем возвращает на нужную полку и это дело, оставляя при себе только дубликат. Антон тупо наблюдает за тем, как Арсений уменьшает копию до размеров сигаретной пачки и кладёт себе в карман. Антон ничего не думает. — Пока что мы перемещались только из одного наглухо перекрытого места в другое, — негромко начинает Арсений, вновь подходя ближе. Замерев в двух шагах перед Антоном, он хмурится, рассеянно поправляет волосы. — И даже это было небезопасно. Тебе всё равно, куда сваливать? — Похуй вообще. На воздух желательно. Заебался в этих, — Антон широко взмахивает руками; он хочет сказать «в клетках», но это было бы нечестно, его нигде не держали и не держат насильно, пускай даже четыре замкнутых стены кажутся удушающими сейчас. — Заебался. — Тогда крыши хостела достаточно будет. — Крыши? — Тебе сегодня как спалось? — уточняет Арсений с лёгкой, безобидной насмешкой. — Потолок над головой был? Проводя пару нехитрых логических манипуляций… — Понял, понял, — торопливо отмахивается Антон. — Только я там не был. В бар телепортироваться смогу? Или на улицу куда-то? Я просто… Он просто хочет выдохнуть. — Можем без перевалочных пунктов обойтись, — будто — или на самом деле — прочитав его мысли, Арсений сокращает расстояние между ними ещё на шаг, протягивает руки ладонями вверх. — Давай покажу. О, это Антон любит — настолько, что даже отвлекается немного, накрывая ладони Попова своими. Есть несколько способов добраться до того или иного места при помощи телепортации; самый простой из них — перемещаться в место, где раньше уже бывал, — или иметь полноценный адрес, или точные географические координаты, — но всё это скучно, слишком просто. По крайней мере, так казалось Антону в те времена, когда телепортация ещё была для него чем-то сложным и слегка будоражащим нервы, а не синонимом средства передвижения. Куда интереснее, в любом случае — смотреть. Пытаться рассчитать точку прибытия по изображению места на фотографии или видео, по чужим описаниям, наложенным на цифровую объёмную панораму. Или — смотреть чужими глазами. Именно это предлагает ему Арсений, даже не зная, что Антон всё ещё по привычке считает такой способ чем-то особенным. Арсений позволяет Антону залезть в свою голову — очень ограниченно, в им же заданных пределах, позволяющих увидеть только место, в которое нужно переместиться, но всё-таки позволяет ведь; как бы возвращает вчерашний должок. Они оба закрывают глаза, и Антон тут же видит эту крышу, и всё, что вокруг, практически стоит на ней. Он жмурится сильнее, сосредотачиваясь на том, чтобы вжиться в место, — классная задачка, узнать какую-то локацию за несколько секунд так же хорошо, как Арсений знал её годами, Антон любит такие, — а затем телепортируется. — Класс, — второй уже раз Арсений реагирует на перемещения искренним одобрением, как будто за свою жизнь ни мастеров телепортации, ни портальщиков не навидался сполна; Антон открывает глаза. Не может сдержать рассеянной, озадаченной улыбки — он не понимает, скучал по Москве или всё-таки нет. Скучать, правда, не то чтобы было по чему, настолько всё изменилось. Они стоят на высоте пяти с лишним этажей, — совершенно в другой части города, чем вчера, насколько Антон вообще может судить взглядом сверху, — и Антон не узнаёт ничего. С этого места должно было быть видно верхушки небоскрёбов старого Сити, но сейчас небоскрёбы повсюду, — окружают, надвигаются со всех сторон, пять этажей хостела выглядят детским лепетом, — и с таким же успехом они могли бы телепортироваться в Нью-Йорк, или в Гонконг, вообще в любую столицу мира. Даже Рим или Прагу в двадцать втором веке сложно узнать, а там-то борьба за сохранение традиционной архитектуры продолжает идти десятилетиями, — что уж говорить о Москве, — нынешней Москве, в которой Антон как будто бы никогда и не был. — Нихрена не вижу, — выдаёт он свой единственный комментарий. — В Воронеже теперь тоже так? Не обратил внимания. — Ага, — задумчиво откликается Арсений, круто разворачивается лицом к центру пустой ровной крыши, разминает зачем-то запястья. — Везде так, ты же знаешь. — Да, кстати. Что это за место было вообще? Где, ну, где я Сафронова нашёл? От заброшек же избавляются обычно сразу, — Антон запинается, глядя как Арсений закрывает глаза, прижав пальцы к вискам. — Ты чего делаешь? — Делаю так, чтобы ты что-то видел. — Очень понятно, — ворчит Антон, скрещивает руки на груди. — Спасибо. — Ой, да не за что, — не открывая глаз, Арсений ухмыляется. — Не мешай, а? Пожав плечами, Антон умолкает, лишних вопросов никто не любит — и он в том числе; сделав пару шагов назад, он садится на невысокий парапет, а затем, подумав, ложится на него спиной, подставляя лицо едва-едва греющему солнцу; в Нью-Йорке было гораздо теплее. Тишина как-то успокаивает, что ли, Антон даже наушники не спешит вытаскивать; хотя, вообще-то, не валяться ему сейчас надо. Стоит внимательно прочитать всё-таки дело Иванова… дело Соболева, то есть. Стоит поинтересоваться у Арсения, надолго ли, по его мнению, затянется в итоге вся эта канитель. Стоит по-настоящему, а не впопыхах, продумать хоть какие-то запасные планы, потому что у Антона, конечно, нет оснований сомневаться, что все эти едва встреченные им маги и люди обладают чудесной возможностью ему помочь, но — оснований не сомневаться у него тоже нет. У него ничего нет. Никого нет, думает Антон простейшим логическим рядом и тут же одёргивает себя; вот уж это — точно неправда. — Заснул там? — голос у Арсения низкий, дразнящий, он явно чем-то доволен. Антон подозревает, что с Арсом никогда и не поймёшь — доволен он чем-то конкретным или так, жизнью в целом. Впрочем, такие тривиальные вопросы уступают место куда более насущному, стоит только Антону открыть глаза. — Это что, блядь? — изумлённо интересуется он на выдохе; медленно садится. На до этого вполне себе пустынной крыше теперь — в самом центре — возвышается нечто вроде… Антон даже не знает. Вроде башни. Длиннющая и с виду устойчивая конструкция, уходящая далеко вверх и заканчивающаяся платформой пошире, кажется, чем-то вроде смотровой площадки, хотя снизу и не слишком видно. Ничего удивительного в этом бы не было — низких строений сейчас в принципе практически не сыскать, — вот только вся эта махина на крыше условной пятиэтажки вообще не должна помещаться. — Там потолок на постояльцев твоих не упадёт? — задрав голову, Антон пытается прикинуть точную высоту этого нового элемента интерьера и позорно проваливается. — Я не знаю, что это, но выглядит тяжело. — Это то, что я могу, — по голосу слышно, что Арсений улыбается. — Ты же спрашивал. Я могу создавать произведения искусства любого рода. Могу накидать полноценный архитектурный план в пять раз быстрее, чем это сделает программа или человек. Ну и могу вот — строить. — Строить. — Строить, — терпеливо подтверждает Арсений. — Сотворять. Вот эта штука, конечно, временная. Моей магии хватит на ограниченный период искажения реальности, даже учитывая то, что большая часть хостела — и так сплошная магия… Но рисковать не стоит, я же не этажей добавил, а внёс несоразмерные дополнения. Так быстрее было. Ну да, действительно. — Нихуя себе, — резюмирует Антон, всё ещё глядя вверх; Арсений подходит, невесомо касается ладонью плеча: — Перенести нас туда сможешь? — Обижаешь, — губы Антона дёргаются в усмешке. — Там меньше тысячи метров хоть? * Они телепортируются ровно в центр площадки, — Арсений даже знать не хочет, каких мыслительных усилий Шастуну это стоило, — и, не сговариваясь, парой заклинаний адаптируют себя к изменившемуся давлению. — Ты построил это за пять минут, — бормочет Антон, как будто и не к нему обращается; поправляется быстро: — Создал. За грёбаных пять минут, — он подходит к самому краю площадки, упирается грудью в парапет, укладывает на него скрещенные руки и с интересом разглядывает облик новой Москвы. — Что-то ещё здесь — твоих рук дело? — Бывало, — признаётся Арсений, останавливаясь рядом, на расстоянии вытянутой руки; слегка улыбается, когда Антон, вроде бы даже не замечая, сдвигается к нему чуть ближе. — Это всё делается гораздо быстрее, чем в дремучую пору, когда я родился, но у меня иногда просят помощи. Здесь грандиозные изменения пошли, наверное, году в восьмидесятом или около того. Горожанам нужно было обеспечить жилплощадь взамен старой в кратчайшие сроки, а у меня есть возможность поспособствовать. — Это как? — На полноценную махину вроде этой, — Арсений указывает на ближайший небоскрёб, выстроенный уступами на высоту как минимум двухсот этажей, — меня просто не хватит. Точнее, хватит, но за устойчивость ручаться я бы не стал. Но я могу заложить фундамент и сотворить, скажем, что-то вроде каркаса, базы, чтобы потом у специалистов было раз в десять меньше работы. — Сейчас-то не свалимся? — Минут десять можно не переживать. Антон поворачивает голову, останавливая взгляд на каждом здании по очереди; на высоте около девятисот метров город выглядит, конечно, иначе — до ошеломления. Многоуровневые скоростные дороги и монорельсы оплетают высоты блестящих небоскрёбов со всех сторон; рекламы-голографии разбавляют общую синеву яркостью красок; откуда-то с одной из ближайших крыш доносится неразборчивая музыка; Арсений привык считать, что ему всё это нравится. — Вот вроде бы ничего нового, — хмыкнув, Шастун выпрямляет спину с явной неохотой, — а всё равно странно. Как на другую планету попал. Хотя ты правильно сказал, сейчас везде так. — Я стараюсь способствовать разнообразию, — усмехается Арсений. — Вон тот район например, видишь? — склонившись немного вперёд, он показывает послушно обернувшемуся Антону в сторону скопления зданий в Северном округе. — Как раз в восьмидесятом по моим проектам делали. — Хвастаешься. — Если бы я хвастался, — невозмутимо отвечает Арсений, поймав едва заметную улыбку Антона, — то рассказал бы, что при моём непосредственном участии когда-то строились Бурдж-Халифа и Шанхайская башня. В то время, когда об этом вот всём никто и не мечтал. — Ты так интересно хвастаешься, — тянет Антон в притворной задумчивости, — вроде распинаешься, а врезать тебе не хочется. — А если я скажу, что Бэнкси — это я? Поперхнувшись, Антон со смехом откашливается; немного согнувшись, он машет на Арсения рукой, медленно успокаивается, качая головой: — То я спрошу, — вновь выпрямившись, он примолкает, смотрит задумчиво. — Я спрошу, как так вышло, что теперь ты застрял в хостеле? Вот же смышлёный сукин сын. — Что значит «застрял»? — Я думал, мы в дурачков не играем. Ты же хозяин хостела. Это должно означать, что тебе приходится в нём регулярно торчать, — спокойно пожимает плечами Антон; взгляд у него — прозорливый, цепкий, и Арсению надо, пожалуй, самого себя винить в том, что он, поддавшись на необходимость помогать, не стал изначально и твёрдо воспринимать Антона как действительно равного себе. Потому что они равны. И если Арсений имеет хотя бы частичную возможность докопаться до Шастуна и препарировать его переживания, которые запрятаны не настолько уж и глубоко, — то и Шастун имеет ровно ту же возможность, пускай они и разными инструментами оперируют. В любом случае, Арсения это не устраивает, но он старается не демонстрировать. — Это для другого времени разговор, — твёрдо говорит он и, поёжившись, оглядывается, — и места. Антон, напротив, словно бы вовсе не чувствует холодного ветра, закатывает рукава; Арсений вдруг соображает, что при нём это простое действие случилось впервые, потому что иначе он заметил бы гораздо раньше: — Можно? — быстро спрашивает он, протянув руку к предплечью Шастуна, оплетённому татуировками; неверяще сощуривается. — Это что?.. Да быть не может. Стэна работа? — Кто такой Стэн? Вопрос в первую секунду сбивает Арсения с толку; он никак не может окончательно свыкнуться с тем, сколько всё-таки успело пройти лет, и искреннее недоумение в голосе Шастуна одновременно и напрягает, и расстраивает. Прошло, мать его, столько лет, что Антон эту фамилию даже не слышал. — Себастиан Стэн его звали, — почти нехотя начинает Арсений; его пальцы подрагивают в миллиметре от кожи Антона, и тот говорит едва ли не нетерпеливо: — Да трогай, если хочешь, я не кусаюсь. Ну, Арсению дважды повторять не надо. Он трогает — осторожно, как будто это не татуировки, пускай даже и магические, а восьмое чудо света; трогает и понимает, что ошибся. — Себастиан Стэн, — повторяет он, на автомате ведя пальцем по одной из линий, перекрещивающихся у сгиба локтя Антона причудливой абстракцией и незаметно переходящей в схематичные очертания типичного изображения меча со щитом. — Гениальный был тип, и я не разбрасываюсь обычно такими словами, чтобы ты понимал. Эмпат, контактник, вообще умел всего понемногу. Некроманты, вампиры и ещё десяток разнокалиберных приметных типажей в предках, представь картину. Очень талантливый татуировщик, — и такими словами Арсений тоже никогда не бросается зря; умение вложить в татуировку именно ту суть и ту магию, которую хочется, дано не каждому, дарится природой, и у Стэна оно было невероятным. — Он мог всё. И защиту подбить, и усиление энергии, и от сглазов какой-нибудь мелочёвкой зачаровать, и символизм… То, что у тебя на руке, очень похоже на его работу. Почти не отличить. У Антона это специально как будто сделано: татуировки на обеих руках заканчиваются чуть выше запястий, так, что не видно за любыми манжетами, но теперь Арсений видит — они уходят полноценными рукавами вверх, до плеч, скорее всего, — скорее всего, не только там и набиты. Малопонятная кому угодно, кроме хозяина, символика соседствует на руках Антона с рисунками в стиле, который последние лет тридцать называют «старой школой»; это красиво. Неважно, что татуировщиком был не тот, на кого Арсений думал изначально; это просто красиво, и Арсению даже жаль, что Шастун явно имеет привычку свои татуировки скрывать. — Это Эд делал, — произносит Антон, и Арсения как будто из транса вырывает. Сообразив, что всё это время он пусть аккуратно, но совершенно без нужды лапал Шастуна, Арсений отстраняется, поднимает голову; Антон смотрит на него больше с любопытством, чем с чем-то ещё. — Ну, и я сам немного. — Эд?.. А, да ладно! Эдик? — Арсений мгновенно смеётся, и Антон фыркает тоже: — Эдик? — Ну, Эдуард, конечно, требует, чтобы его звали Скруджи, как будто это кого-то обманывает, но я зову его Эдиком. Он меня зовёт Сеней в первую минуту каждого разговора, и равновесие в мире сохранено, — Арсений улыбается. — Ты-то его откуда знаешь? — Встретил как-то в Риме, мне было лет сорок, может, меньше, — Антон поддёргивает закатанные рукава, задирает голову, подставляя лицо почти незаметному лишь благодаря их магии ветру. — Я даже не знал, что могу бить нормальные татуировки, ну, не как все, а чтобы по-настоящему… Просто захотел свою, первую, и нашёл его. Случайно почти. И он такой, мол, братан… Нет, погоди, — хмыкнув, Антон откашливается, чтобы немедленно захрипеть, пародируя их общего знакомого: — «Братан, да ты из наших!», и я неслабо охренел. В итоге он меня потом ещё лет тридцать украшал. Ну, и научил кое-чему тоже. — Ещё один татуировщик на мою голову, — улыбка Арсения становится шире; Антон тоже улыбается, скорее реакцией, чем довольством, но и этого хватает — о визите в Воронеж он явно до поры до времени позабыл, а не за этим ли они сюда вообще поднимались? — Но тогда ясно, почему я перепутал. Стэн учил Эда. — Вы дружили?.. — С Эдом? — Нет, с Себастианом этим. Он откуда вообще? — Из Штатов, — взгляд Арсения снова и снова соскальзывает с лица Антона на его руки; от отдалённой схожести с совсем другими руками ему даже жутковато немного — татуировки, браслеты, кольца, ну хоть эмпатии Шастуну не перепало. — У него там был партнёр, Крис. Эванс. И они были полноценной единицей — боевой и какой угодно ещё. В своё время были очень знамениты, по крайней мере в масштабах своей страны, тогда границы были поважнее. Много всего делали для всех подряд, хоть для ФБР с ЦРУ, хоть для частных заказчиков, везде мелькали. Занятная была парочка, — ухмылка Арсения немного блекнет, когда он замечает странную ностальгию в глазах Антона. С таким взглядом тоскуют обычно не по тому, что было, а по тому, чего не случилось, и Арсений впервые думает о том, что — возможно — Антону до смерти надоел тот ритм жизни, в который он был вовлечён слишком, непозволительно рано. Если бы не вирус, Арсений уверен, Антон бы сейчас был не менее известен чем-то более значительным, чем принадлежностью к кучке выживших магов. Он бы и сам всё ещё был. — Я потом могу рассказать про них ещё, — предлагает он, уверенный, что Антон не станет просить сам. — Просто это тоже надолго. Антон кивает задумчиво: — А что в итоге? Вирус? — Нет, — Арсений невольно улыбается снова, повышает голос из-за мерного гула пролетающего где-то сверху грузового самолёта, — успели чуть раньше, за несколько лет до. — Жаль, — сочувственно говорит Шастун, вовлечённый в недосказанную чужую историю едва ли не больше, чем в свою собственную, вот же чудак; и неправ, к тому же. — Да нет, сам подумай. Ушли красиво, на пике, на приключениях. Вот этого всего, — Арсений широко разводит руками; Антон следит за его движениями рассеянным взглядом, — не застали уже, конечно, но и эпидемии не застали тоже. Они были, знаешь, как праздник. — А потом праздник ушёл, — бормочет Антон, хмурится, встряхивает головой, смотрит теперь уже сфокусированно, твёрдо. — Пора отсюда валить, да? — Надо бы. * В хостеле Антон вновь захлопывается, — закрывает татуировки и закрывается сам, — вертит в руках увеличенную до нормальных размеров и возвращённую ему Арсением папку, хмурится исподлобья на дверь своего номера и медлит, прежде чем открыть. — Сука, не хочу это читать, — всё-таки говорит он, заходя в комнату первым. Арсений шагает следом, машет рукой за спину на дверь, устанавливая простейшую звуковую заглушку. — Не люблю разочаровываться в людях. — Это уже пройденный этап, — мягко напоминает Арсений. — На тебе убийство висит. — Я, можно подумать, забыл, — кривится в ответ Шастун, с размаху падая на кровать; подогнув под себя ногу, Арсений опускается рядом. — Ну, — уставившись на папку как на врага народа, он раскрывает её наконец, — поехали. Антон не читает вслух, но губы его шевелятся, вторя безликим строчкам, на которые Арсений смотрит через его плечо; страница за страницей, а чтиво не становится менее увлекательным — пусть для Арсения это всё совсем даже и не новости. У Соболева за плечами чего только нет — убийства, кражи, ритуалы с причинением массового преднамеренного вреда, практически равноценный зомбированию гипноз десятков обычных людей, уничтожение оборотней целыми стаями, попытки государственных переворотов, подмена зелий огромными партиями в когда-то самой крупной сети волшебных аптек… Больше всего Арсения всегда раздражало, что на Соболева с первого взгляда и подумать ничего такого нельзя. Он всегда скакал везде, как чёртов попрыгунчик, — коренастый, невысокий, смешливый, с детской почти улыбкой и нездорово восторженными глазами, — его и в двести полных лет иногда продолжали звать Илюшей, как будто ребёнок перед ними несмышлёный, а не обезумевший маг, за которым боевики когда-то гонялись целыми группами. — То есть, — когда Антон заговаривает, по его голосу прочитать ничего нельзя, абсолютно; по внутреннему состоянию — очень даже можно, но Арсений не рискует ничего с этим делать, не будет уже, наверное, без прямой просьбы, — мои родители в конце концов достали его и неплохо потрепали, но этот ублюдок не сдох, а под кучей долгосрочных проклятий куда-то уполз и там отсиживался. А потом, блядь, что? Очухался через несколько десятков лет, проебав эпидемию, и как-то нашёл в Штатах меня? — Получается, так. — Ну пиздец, — раздражённо захлопнув папку, Антон отбрасывает её в дальний угол номера и резко поворачивается к Арсению; взгляд у него потерянный, в противовес взвинченному тону. — Пиздец. — Я подозреваю, он тебя случайно встретил. — Да похуй, допустим, ну встретил, и решил — что? О, класс, ещё один Шастун, побуду-ка я его другом кучу лет, а ещё через кучу лет повешу на него важный для общества труп? — Я предполагаю, — Арсений пробует осторожно, не зная, что позволит ему высказать обет; впрочем, с туманными подозрениями, похоже, проблем нет, — что он действительно где-то отсиживался. Ты же прочитал, какой ему урон твои родители нанесли, с этим вообще, по-хорошему, не живут. А он, получается, мог и в сознании всё это время оставаться. И как ты думаешь, о чём он всё это время думал? — Как бы отомстить тем, кто с ним это сделал, — убитым голосом подхватывает Антон. — А потом оказалось, что мстить некому. А потом, — сжав пальцы в кулак, он стучит им по колену, даже не морщится, — потом ему попался я. Так выходит? — Арсений только кивает, и Антон прожигает его взглядом, как будто ждёт ответов на вопросы, которые сам не может сформулировать; как будто ждёт той помощи, которую Арсений не способен ему дать, потому что никто не был бы способен. — И он же из тех мудаков, которые заливают хуйню про то, что месть — блюдо, которое подают холодным, да? Илья, блядь, Иванов. Сука, — метнув взгляд в сторону, где на полу валяется брошенная папка, он почти шипит, — сука. В появлении Антона в хостеле, пожалуй, есть польза. Прямо сейчас Арсений — впервые за долгое время — злится на Соболева из-за кого-то другого, кроме себя. — Антон, — начинает было он, собираясь сказать хоть что-то нейтральное, не раздражающее и без того свежую рану, но Шастун стремительно бледнеет, и Арсений осекается. — Ох, твою мать, стоит забыть на секунду… — Что? — Проклятие, — напоминает Арсений, не зная, ругать ли в первую очередь себя за то, что действительно на какое-то время упустил эту деталь из внимания, или этого идиота — за то, что этот самый идиот, кажется, вообще ни о чём таком не думал. — На тебе. И ты побледнел. — В порядке со мной всё, — упрямо отмахивается Антон, но тут же сутулится ещё больше, чем раньше, вскидывает руки, прикладывая пальцы к вискам. — Да блядь. — Надо выяснить, что это. — Надо Соболева грохнуть, — резко отвечает Шастун, порывается вскочить, но вместо этого валится на спину, раздражённо охнув. — Блядь. — Надо выяснить, что это, — повторяет Арсений, придерживает Антона за плечи и, не слушая вялые возражения, заставляет его улечься удобнее, закинув ноги на кровать. — И как можно скорее, раз у меня одного не получилось. — Я могу помочь, — сообщает Антон, очевидно не понимая, что прямо сейчас выглядит как человек, который и себе-то помочь не способен. — Если это что-то сложное, то у меня остались книги в Нью-Йорке, там должны быть ритуалы… — У меня тут тоже есть книги, — нетерпеливо перебивает его Арсений. — Ты как? Просто слабость, или что это? — Просто слабость, — подтверждает Антон, замирает, недоумённо шмыгает носом, но пожимает плечами. — Пройдёт сейчас. — Лежи, я быстро, — быстро поднявшись на ноги, Арсений наставляет на него указательный палец. — Увижу, что вставал — сам прокляну, ещё хуже будет. Антон хмыкает ему вслед: — Ой, боюсь, — но Арсений только отмахивается, уже перешагивая порог. * Когда он возвращается, — нагруженный бутыльками укрепляющих зелий и универсальным сбором трав, — Антон будто бы успел задремать. Сложив свою добычу на тумбочку, Арсений садится на край кровати и тут же хмурится, понимая — это не сон. Антон в отключке, дыхание слабое; под его носом, к ужасу Арсения, засыхает тонкая струйка крови.