между руин

— Ты нервный какой-то, — спокойно заявляет Серёжа, когда Арсений в пятый раз проносится мимо барной стойки в подсобку, раздражённо раздумывая по пути, не притащить ли на пятый этаж в этот раз сразу весь свой арсенал зелий и целительских амулетов, раз уж ни один из тех, о которых он вспоминал до этого, не помогает ни черта. Антон без сознания уже третий час, и: — Да, — резко выпаливает Арсений, когда возвращается в зал; в руке он крепко сжимает два бутылька. Они зачарованы на невозможность разбиться — и к лучшему, потому что иначе стекло уже треснуло бы под давлением его пальцев. — Да, я нервный. Там человек проклят неизвестно чем, я очень рад, что тебе похуй. — Я гуманный, отвали, — вяло фыркает Серёжа и тут же пожимает плечами, — но я человека вообще никак лично не знаю, так что мне похуй. Тебе, кстати, тоже всегда было, не знаю, чё ты теперь так разошёлся. — Ты придурок? — недоверчиво уставившись на Матвиенко, Арсений даже останавливается. — Серый, он умирает. — С чего ты взял? Мало ли что там было на его этом ноже. Ну потекла из носа кровь, ну в обмороки попадает… — не утруждая себя продолжением мысли, Серёжа кивает привлёкшему его внимание бельгийцу-стихийнику и щедро доливает тому пиво в кружку. — На нём не написано, что он вдруг умирает. Это, конечно, правда. Очень логично. Арсений, кстати, никогда особенно не любил логику, особенно общепринятую. — На нём и обратного не написано, — больно закусив губу, он проводит свободной рукой по волосам, машинально оглядывает бар, поверхностно проверяя, всё ли в порядке. — На нём ничего не написано, Серёг, вот что напрягает. Проклятие я почувствовал, но в его воспоминании даже чётче, чем в личном контакте, а теперь — пустота, как будто мне лет пять и я ничего не умею ещё. Ясно, что там что-то есть — но что? — Слушай, если б я знал хоть одного целителя, ну, которые по природе, а не обученные как ты… Но я ж и так со всеми магами, считай, через тебя знаком. Так что сам мозгами пораскинь получше, кого привлечь. — Он в розыске, забыл? И тут бы желательно с ясновидением в комплекте или ещё чем-то таким, распознать же нужно сначала, вот кого я привлеку? — огрызается Арсений и замирает, забыв закрыть рот; чёрт. Вот же чёрт. Так, устройство связи Шастуна доступно для использования только хозяину, как и у всех, и в открытом доступе нужный номер тоже вряд ли получится найти, но если… — Серый, с человечком одним меня сможешь соединить? Номер там его выудить, зашифрованный же наверняка, короче, тебе лучше знать. — Ну да, — Матвиенко бросает на него взгляд искоса, поднимает брови, жестом показывает что-то втолковывающему ему оборотню, что всё ещё слушает и его тоже. — Чей номер? — Павла Воли. * Серёжа просто выполняет просьбу, даже вопросов не задаёт — в кои-то веки, ради разнообразия. И к сожалению. Потому что Арсений готов был бы даже отвечать; готов был бы пространно разглагольствовать, объясняя Серому, что он не может обратиться ни к кому другому, потому что сейчас ситуация не похожа на десятки предыдущих, обычные варианты не прокатят. Арсению нужен целитель постарше прочих, поопытнее, природный талант, — тот, кто умеет видеть то, что другим незаметно, чувствовать это, — способный распознавать не только следствия, но и причины. Арсений готов отвечать, но его никто не спрашивал, так что приходится, поблагодарив Матвиенко и упросив его остаться в баре до конца дня, возвращаться обратно на пятый этаж. Нацепив наушник, он встаёт на колени у кровати, смотрит на неподвижного Антона всё то время, что идут гудки. — Кто это? — Надо же, неизвестных абонентов не сбрасываешь, — не удерживается Арсений; выпрямив спину, он откупоривает один из последних прихваченных снизу бутыльков, выливает на руки немного вязкой маслянистой жидкости, напоминающей ему в разные времена то мазь, то сопли. Вообще-то это мазь, конечно, но недавно рождённым магам Арсений обычно озвучивает вторую версию. — Арсений? — Он самый. — Знаешь что… — Я тоже рад тебя слышать, — Арсений перебивает Пашу, не врёт, но и времени на эти пляски у них нет, успеется ещё — в лучшем случае. — Давай не сейчас отношения выяснять. Тут Антону плохо. Пашин тон меняется быстро, с недоумённо-неприязненного на собранный и деловой: — Что значит «плохо»? — Значит, что он влип в огромную кучу проблем здесь. Случайно. И ты мне нужен. — Попов… — Ему ты нужен, — вздыхает Арсений, начиная методично втирать мазь в виски Антона; это глобально ничем не поможет, но должно способствовать возвращению сознания при настолько длительной его потере. Должно же, блин, в конце-то концов. — Ты и твоя магия. Придёшь — объясню. Официальный адрес у хостела не менялся, там разберёшься, да, у тебя найдётся в твоих Америках телепорт знакомый? Хотя нет, не светиться же лучше. Портал организую, у меня тут люди проверенные, и… — Арс, заткнись, — прерывает его полёт мысли Паша. — Сам доберусь, без порталов и всего остального. — Ты не услышал, что ли? — Арсений очень старается не закипать, правда, он старается, но мазь пока не помогает, а Паша сволочится, вот ничегошеньки не изменилось за век с хвостиком. — Ты же не из Европы сюда, чтобы через минут пятьдесят ко мне в дверь стучаться, а на Шастуне твоём проклятие. Я не знаю, какое, — быстро добавляет он, предваряя неизбежный вопрос, — но почти уверен, что смертельное или около того, так что можешь океан пересекать как угодно, но если решишь сделать это без магии, я дождусь вечера, когда ты наконец соизволишь появиться, и вмажу тебе. Тоже без всякой магии. Тебе же такое нравится теперь? Как все нормальные люди? Он затыкает себя усилием воли; на самом деле, вполне способен был бы продолжать ещё очень долго. Арсений понятия не имел, сколько всего в нём копилось, сколько всего он оказался вдруг готов высказать Паше при любом удобном случае, но вот беда — случай сейчас неудобный. Паша, видимо, приходит к тому же выводу, потому что, помолчав, концентрируется на главном: — Окей, Арс, кидаю координаты, жду портала. И объяснений. Воля сбрасывает, не дождавшись ответа. Неохотно отняв от висков Шастуна пальцы, измазанные бесполезным лекарством, Арсений пару секунд разглядывает неестественно бледное лицо вчерашнего незнакомца, а затем подскакивает на ноги; ему нужна Оксана. * Двадцать лет назад Арсений даже не начинал выбираться из причудливых поворотов собственной депрессии, а потому, — когда дети с магическими способностями вновь начали вдруг рождаться чаще, чем по человеку за год, — и подумать не мог, что мелкая девчонка, которую буквально подбросили к нему на порог с запиской, требовавшей помощи и «забрать это существо от нас подальше», в итоге окажется одной из самых талантливых среди его так называемых учеников. Воспитанников. Позов ласково называет этих ребят неудачниками, но что вообще Позов в свои несчастные годы может знать? Так или иначе, Оксана всегда была его гордостью; ненавистница лишних сантиментов, она, тем не менее, никогда не стеснялась демонстрировать свою благодарность к Арсению, а одним из проявлений этой благодарности — на его счастье — является способность Фроловой не задавать ненужных вопросов. Портал она открывает прямо в коридоре пятого этажа, чем меньше лишних глаз и ушей, тем лучше; Паша шагает из пустоты в хостел с видом, как будто зашёл к себе домой. Ну, если можно питать такую явную неприязнь к собственному дому, конечно. — Я попозже отзвонюсь, — говорит Оксана, уже делая шаг в сторону лифта, — или зайду, если будут новости от Стаса, хорошо? — Конечно, дорогая, спасибо, — бросает Арсений, не прекращая сверлить взглядом Пашу. Паша выглядит… ну, так себе, если честно. Арсений хочет обнять его. — Так и будем стоять? — нетерпеливо вскидывает брови Воля, и Арсений тут же поджимает губы: — Да, да, конечно, нам сюда, — он открывает перед Пашей дверь в номер Шастуна, пропускает гостя первым. — Слушай, если бы я мог потревожить кого-то другого — я бы так и сделал, но, во-первых, ты всегда был одним из лучших. Во-вторых — почти никто из прочих лучших по Земле больше не ходит. А в-третьих — конспирация. Паша будто его не слышит; стремительно прошагав вперёд, он склоняется над кроватью, впиваясь взглядом в Антона, затем садится, плавно водит руками; Арсений чувствует его напряжение, слабые отголоски магии. Арсений также чувствует, что что-то не так. — Мне выйти? — нехотя уточняет он, но Паша только головой качает, продолжает свои манипуляции. Ему бы, наверное, и впрямь не стоило мешать, но Арсений успел себя накрутить за последние несколько часов настолько, что сейчас никуда отсюда не уйдёт, вот даже не просите. — Что ты уже пробовал? — Всё, что на тумбочке, — подойдя ближе, Арсений разворачивает один из сотворённых вчера стульев, стоящих в изножье кровати, садится поперёк, облокотившись руками о спинку. — И пару простейших заклинаний из списка двадцати самых используемых, ну, всё по целительским учебникам. Потом ещё альманах Эдгара Кейси выудил, у меня есть том с заклинаниями, снимающими симптомы. Ему стало лучше, это точно, но в сознание он не пришёл. — Так, — оторвав наконец взгляд от Шастуна, Паша поворачивается к Арсению, смотрит как-то устало. Расстроенно. — Я должен кое-что сказать. И поверь мне, Попов, есть вещи, в которых признаваться неприятно. — Неприятно — это услышать от хорошего друга, что ты, оказывается, должен быть в ответе за грехи своего отца, и что продолжать с тобой общение — слишком рискованно, потому что яблоко от яблоньки, и все вы, Поповы, одинаковые, и бла-бла-бла. Так что, знаешь, всё остальное я переживу как-нибудь. Паша никогда не производил впечатление форменного упрямца, а потому каждый раз это его качество оказывалось для всех сюрпризом; для Арсения — больше века назад — оказалось сюрпризом тоже. Сейчас, впрочем, вместо эмоций у Воли полная каша, и — может быть — есть надежда, что за всё это время он успел понять, насколько был неправ, отсекая Арсения от своей жизни по принципу кровного родства с тем, кто являлся настоящим обидчиком. Может быть, может быть. Арсений не знает, зачем опять начинает этот разговор без продолжения; эмоции эмоциями, но по лицу Паши как-то не очень заметно желание ворошить прошлое; увы. — Сам сказал — отношения потом будем выяснять, — медленно говорит он в конце концов, — бесишь. — Взаимно. Так что? — После эпидемии, — Воля оглядывается на Антона, смотрит на Арсения опять, пронзительно и без намёка на дружелюбие; почему-то Арсений думает, что прямо сейчас этот взгляд не относится к нему лично. — После вируса. Я потерял силы, практически не мог колдовать. — Но Шастун говорил… — Я учил его, — резко кивает Паша, — учил, как мог, и помогал — тоже как мог. И колдовал по мелочи, конечно. Но не было никаких видений, и в будущее я больше не мог заглянуть, и лечить тоже не мог толком. Всё, что было во мне по-настоящему моего, как будто заснуло, и сначала я подумал, что это лично моё желание. Потому что какой в моей магии смысл, если магов вокруг почти не осталось, так? Мир движется вперёд — и мне бы пора подстраиваться. В моей голове звучало очень убедительно, но если бы это был мой выбор — то я бы всё равно был способен на любое колдовство. А я не был. — Потому что не мог их спасти, — тянет Арсений невесёлым пониманием. — Они умирали, а твоё целительство против вируса ничего не давало, — Паша смотрит на него по-другому, почти осторожно, и Арсений вздыхает: — Я тебя знаю. Что бы ты ни говорил. Это тоже депрессия, одно из её проявлений; у кого-то — как у Арсения — магические силы были тогда на подъёме, рвались безудержными всплесками, с трудом подчиняясь человеку, который был слишком растерян, чтобы понимать, что теперь делать со своей жизнью. У кого-то — как у Паши — наоборот, наступил полный упадок; осознание наличия у себя погрешностей, изъянов и отсутствия мнимой всесильности иногда серьёзно ударяет даже по самому здравомыслящему магу. Паша — здравомыслящий, порой даже слишком. Только вот любой талантливый целитель рано или поздно начинает думать, что ему подвластно какое угодно лечение, что ему вообще всё подвластно; а потом из космоса заносит какой-то неведомый вирус, и получается то, что получается. — А я-то ещё думал, — нахмурившись, продолжает Арсений, подбираясь к неутешительным выводам, — неужели ты не предвидел всей этой истории с Антоном, только спросить у него не успел. А ты, выходит, и не мог? — Не мог. Я только недавно начал видеть вообще хоть что-то. И то — не специально, только во снах, слишком мутно, чтобы наверняка разобрать, — это достойно уважения — то, как Воля готов быть честным, когда это необходимо; Арсений обязательно так бы ему и сказал, но: — Подожди, а с целительством что теперь? — Без понятия вообще, — криво усмехнувшись, Паша отворачивается обратно к Антону, быстро потирает руки, вскидывает их над Антоном ладонями вниз, у сердца. — Я попробую, но если ты ждёшь, что я определю проклятие — есть огромная вероятность, что ты позвал меня зря. — Я позвал тебя не зря. — Конечно. — Я полдня думал о том, как трагично Антон Шастун валяется без сознания у меня в хостеле, — подавшись вперёд, Арсений упирается подбородком в скрещенные руки. — Но, возможно, трагедия в том, что Антон Шастун оказался единственным верным поводом для твоего появления здесь. — Арс, — тяжело вздохнув, Паша прикрывает глаза, опускает левую ладонь на грудь Антона, склоняет голову к плечу, будто вслушиваясь. — Брось свои эмпатические штучки на секунду, а? — Я ничего не делаю. — Ты чувствуешь, — Паша вновь усмехается, тон его смягчается странно — так с маленькими детьми говорят, — очень объёмно. А значит — и я чувствую. Не мешай. Извиняться за то, что скучал, Арсений не собирается; пожав плечами, он наблюдает за монотонными, медленными движениями Пашиных рук. Паша всегда колдует так, будто танцует — странноватый, местами резкий танец, такие не успели пока ещё выйти из моды. Когда-то, — когда Арсений был настолько молод, что подумать страшно, а Воля по возрасту ещё годился ему во вполне обыкновенные дядюшки, — они экспериментировали со сложным колдовством в присутствии друг друга; ещё тогда выяснили, что друг друга они ни капли не стесняют и не отвлекают, не требуется никакой полной тишины, но с тех пор слишком много воды утекло, чтобы Арсений теперь по застарелой привычке пытался заговорить. — Ладно, — Паша вдруг делает это сам, вот же подлец, без всякой телепатии подловил, — мешай, хрен с тобой. Чего ты так всполошился тут, расскажи. — В смысле? — В смысле, я догадываюсь, что Тоха каким-то образом нашёл хостел, попросил помощи, и ты помогаешь, окей. Но ты, — прервавшись на несколько секунд, за которые с виду ничего не происходит, Паша продолжает тише, — ты дёрганый. Нервный, как будто у тебя все зеркала забрали, — Арсений закатывает глаза, но жест пропадает впустую из-за закрытых глаз Воли. — Ты редко такой. — Такой уж он красавчик, — ухмыляется Арсений. — Понравился — аж жуть. Переживаю. — Арс. — Да я, наверное, — Арсений медлит немного, кивает сам себе, — и не шучу. Есть в нём что-то. Пока не понимаю, но зато знаешь, что я понял после того, как он сегодня в обморок опять хлопнулся? Мы с ним магически совместимы, это точно, — Паша, не отвлекаясь, поднимает брови. — Я сначала не обращал внимания, но теперь логично — мне его случайные мысли слишком легко читать, и телепортировался он по моим иллюстрациям на раз, и в хранилище тут хозяйничал тоже слишком просто, как у себя дома. Разрешение я ему дал, конечно, но он поразительно быстро управился. И… да, он не очнулся, допустим, но ему стало лучше, я чувствую. Вряд ли от каких-то определённых моих манипуляций. Скорее, потому, что они вообще были. От меня. — Сто лет минуло, а кое-кто всё так же себя любит. — И переоценивает свою важность, угу, слышал уже. Паша, я серьёзно. — Да пожалуйста, меня вот теперь больше другое интересует. Что значит «опять» хлопнулся? И всё остальное. Начиная с того, как Антона вообще сюда занесло, излагай давай, — Арсений открывает было рот, но Паша вдруг выставляет в его сторону руку. — Хотя стоп, — открыв глаза, он смотрит задумчиво, — мне нужны, — шевелит пальцами в воздухе, — ингредиенты. И время. Попробуем по старинке. Если повезёт — сам и изложит. — Что-то редкое? — Да нет. — Тогда у меня тут найдётся. * Снабдив Пашу всем необходимым для ритуала из своих запасов, Арсений собирается остаться и понаблюдать, но внезапное сообщение Оксаны выбивает его из колеи. Скомканно потребовав звонить, если понадобится, Арсений оставляет Пашу в номере и выскакивает в коридор, сходу шагая в ещё один предусмотрительно сотворённый Оксаной портал. — Я не понимаю, — говорит он вместо приветствия, едва ступив на лакированный пол в кабинете Шеминова; Стас и Оксана сидят на диване и выглядят напряжёнными. — Скажите мне, что это шутка такая. — Обожаю, когда ты так появляешься. — Стас, — укоризненно ткнув в него пальцем, Арсений подлетает к кофемашине, ставит туда ближайшую чашку, жмёт первую попавшуюся кнопку. — Станислав. Свет мой, солнце моё… — Я понял, — машет на него руками Шеминов, продолжает слегка улыбаться, но веселья в этом мало. — Короче, по порядку. Оксана передала мне копию дела Соболева от тебя, я едва пролистал — сразу рванул к Белому, подумал, ну вот же, новый подозреваемый тебе на блюдечке. Лови не хочу. А он смотрит на меня, как болван, и спрашивает, типа, Стас, а чего ты мне папку с пустыми листами суёшь? — Твою же… — Я сначала подумал, что сам уже с ума сошёл, с вами-то попробуй не сойди, мои магические друзья. Подсунул ему другую какую-то папку с его стола, потом попросил на рабочем экране какое-нибудь оцифрованное дело открыть. И вот он их читает нормально, правильно. Фамилии, данные, всё прочее — как написано, так и видит. А в папке Соболева — как будто мимо смотрит. Кофемашина, тихо пискнув, затихает; Арсений хватает чашку со своим американо и, предварительно подув на жидкость, делает глоток. — И дальше? — И дальше я ещё попробовал по-всякому. Говорю ему вслух, мол, Руслан, в этой папке написано вот это и вот это. Он на меня смотрит как будто сквозь. Дальше говорю: Руслан, твой хвалёный эксперт Илья Иванов — преступник, который с девятнадцатого по середину двадцать первого века такие дела творил, ты охренеешь. А он мне — Шеминов, ты что несёшь, доказательства где? — Это плохо, — сделав ещё глоток, Арсений взмахом руки заставляет подлететь к себе стул, усаживается напротив дивана. — Это плохо. Очень плохо. — Получается, зачарована не папка, да? — медленно начинает Оксана. — Тем более, вокруг дома Шастунов такая защита была, он и не пролез бы ведь? — Не пролез бы, — кивает Арсений. — И да, ты права. Если бы папка — он бы на слова Стаса среагировал. — Я ещё на листочке попробовал написать, — хмыкнув, добавляет Стас. — Так по-идиотски себя чувствовал, не представляете. «Илья Иванов — это Илья Соболев, он сильный маг и преступник», прямо так и написал, кошмар. А Белый посмотрел сначала на листок, потом на меня опять, как на придурка, и шарманку свою заводит — зачем пустую бумагу мне показываешь, Шеминов? И я стою, блядь, обтекаю, сказать-то нечего. И он искренне говорил, Арс, не притворялся. — Только он? — В соседних отделах та же ситуация. Как только что-то негативное про Иванова или фамилию «Соболев» слышат — сразу в отключке. И там у них ни одного мага не сидит, чтобы как-то повлиять. Я не понимаю только, почему я тогда нормально информацию воспринимаю. — Из-за вон той штучки, — понимающе усмехнувшись, Арсений показывает пальцем на то кольцо Шеминова, которое не является обручальным. — Я же тебе не просто так дарил. Приятно, что носишь, не снимая, кстати. Говорил же, что пригодится. — И никогда внятно не объяснял, зачем. — Вот как раз за этим, — вздыхает Арсений. — Против обширных телепатических воздействий. Я тогда думал, что зря перестраховывался, но теперь… Сам видишь. — Но это же так специфично, — задумчиво морщит нос Оксана. — Это вообще реально? Заблокировать любое восприятие негативных разговоров о себе? Каких-то конкретных фактов? — Да, — Арсений отправляет полупустую чашку на стол в аккуратном полёте, — к сожалению. Ему же не обязательно было на всё население планеты это накладывать, понимаешь? Если он выбрал себе такую работу, то достаточно было, например, коснуться тех сотрудников правопорядка, кто имеет реальные полномочия. В правительство наверняка тоже подлез… Стас, проверь, кстати, ладно? — Обязательно. — Спасибо. Так вот, Оксан, да. Ты просто ничего такого не застала, но он только кажется очень могучим. Раньше по-настоящему сильных магов были десятки. Сотни даже в своё время. А теперь ему это всё — как в песочнице с младшими поиграться, никаких проблем, особенно если подозрений и так не было. — Тут ещё такая проблема, — Стас упирается локтями в колени, сцепляет пальцы в замок. — Всё, что в той чудесной папке, Соболев творил слишком давно. Это в целом не наша зона ответственности — да, магическую тюрьму вот одну восстановили, но связанные с этим законы опять в самом зачатке, и пока что получается, что его прошлые преступления не имеют силы как минимум за давностью лет. Поэтому единственный вариант — что удастся всё-таки до кого-то достучаться. Или ловить своими силами и запирать где-то. Но я не знаю, насколько это реально, тут вы эксперты, не я. — Да убить его проще, — зло бросает Арсений, не обращая внимания на красноречивые взгляды собеседников. — Не знаю. Не знаю, надо подумать. К Белому сходить… — звук входящего сообщения вынуждает его прерваться, вытащить датчик и развернуть перед собой голографический экран. Короткое «очнулся» выбивает из Арсения добрую половину нерастраченной злобы. — К Белому сходить, — продолжает он, убирая датчик, — позже. Там Шастун оклемался. — Хорошо, — Оксана быстро улыбается, — а что с ним всё-таки? — Понятия не имею, — сваливать отсюда прямо сейчас было бы невежливо, но Арсению неймётся; усидеть на месте получается вдруг с трудом. — Надеюсь узнать. — Вали уже, — ухмыляется Стас. — Смотри, я пока наведаюсь к чиновникам, проверю, как они на Соболева среагируют. Параллельно мои ребята за ним следят, хотя пока что, должен сказать, ничего примечательного в его передвижениях нет. — Стас, аккуратней с этим, ладно? — Арс, у тебя свои методы, у меня — свои. Нанял — так не лезь в мелочи, — Стас говорит добродушно, но твёрдо; озвучивает это уже не впервые. — А то я тоже начну микроменеджментом заниматься. Оксану вот когда ты перестанешь в своём баре напрягать? — Как только она начнёт от этого напрягаться, — довольно улыбается Арсений, поднимается на ноги. — В курсе только держи, ладно? Оксан, — он устремляет на девушку свой самый отточенный умоляющий взгляд, и та смеётся: — Портал обратно, да. Идём. * Звукоизоляция в номерах хостела стопроцентная, но Арсений — его хозяин, поэтому негромкие голоса слышит ещё раньше, чем открывает дверь. Паша с Антоном продолжают ещё переговариваться; замерев на пороге, Арсений оглядывает сидящего на кровати Шастуна с неимоверным облегчением. Замечают чужое присутствие оба, явно одновременно, но вскидывает голову и улыбается Арсению только Антон, — улыбается так довольно, будто и не провалялся полдня в состоянии овоща. — Живой? — выдыхает Арсений, проходя наконец в комнату. — И здоровый. — Я бы поспорил, — насмешливо перебивает Паша, оборачивается наконец со своего стула, тянет сладко, приторно до зубовного скрежета: — Арсений. — Рад, что ты ещё здесь, — кивает Арсений, как-то больше не настроенный на лишние словесные пикировки. — Шаст тут меня в курс дела вводил, — Паша приподнимает зажатую в руке знакомую папку. — Я, конечно, охреневаю. — Как ты его не узнал-то? — вспоминает Арсений ещё один из десятка своих насущных вопросов, замирает на секунду, раздумывая, куда бы сесть, и опускается на кровать рядом с Антоном; случайно задев его плечом, хочет было отсесть чуть дальше, памятуя о границах, но Антон даже на миллиметр не сдвигается в сторону сам. Ну и отлично. — Там, в Нью-Йорке. — Я не знал, как Соболев выглядит, — поясняет Паша с явной неохотой. — Никогда не знал. В боевых делах Шастунов я редко активно участвовал, да и по планете меня побросало немало… Последний раз я его изображение видел в новостях году эдак в две тысячи восьмом, а тогда даже с лучшей видеохроникой можно было так смухлевать — закачаешься. Помню, там усы у него были феноменальные. Я бы никогда не узнал. — И не почувствовал, — поджимает губы Арсений, тут же вскидывает руки в ответ на прищур Паши: — Я не обвиняю. Не узнал и не узнал. — На самом деле, Паш, — подхватывает Шастун таким тоном, что становится понятно — они уже успели это обсудить до прихода Арсения. — Сейчас другое важнее. — Например, то, как ты очнулся всё-таки. — Паша постарался, — Антон улыбается самой искренней улыбкой из всех, что Арсений успел от него увидеть. — Но всё равно нихрена не понятно, что со мной такое. — С инстинктами самосохранения у тебя всё-таки проблемы, — заключает Арсений, разглядывая радостное лицо Антона с интересом. — На тебе проклятие, а тебе, похоже, плевать. — А толку переживать? — Шастун пожимает плечами с поразительной непосредственностью. — Только нервы зря потрачу. А я и так тут уже. — Это пока будет моей проблемой, — Паша скрещивает руки на груди. — Вернусь домой, у меня есть на примете книги… — У меня тут тоже их полно. — …которых у тебя нет, Попов. Давай так: я делаю то, в чём разбираюсь я, а ты — всё остальное. Вот с Шаста обвинения, например, надо снять, как там с этим дела? — Хреново там дела, — не сдерживается Арсений; Антон следит за их разговором с интересом исследователя, которому довелось забрести в особенно любопытные джунгли, и у Арсения появляется настойчивое желание дёрнуть его за уши. Или по носу щёлкнуть. Что-нибудь такое, ребяческое, дурацкое; такое, как сам Шастун сейчас. — На следователях какой-то морок. Никакую негативную информацию про Илью не воспринимают, на дело смотрят как на чистый лист. Попробую поковыряться, но на это нужно время. — Спрятать бы тебя пока что, — переведя взгляд на Антона, тянет Воля, но Антон хмурится: — Нет. — Тох, тебе спокойно не живётся, что ли? — Спрячусь — найдут, — парирует Антон с необъяснимым возмущением в голосе, — здесь безопаснее выходит. Да даже если и не найдут — мне уже дохрена лет спокойно пожилось, Паш. — Шастун, это какой-то феерический идиотизм, — не мигая, выдаёт Паша едва ли не с восхищением. — Искатель приключений на задницу, блин, кто бы подумал. Здесь от тебя какая польза? — Найдём, — перебивает Арсений взявшегося было что-то говорить Антона, поймав на себе его взгляд. — И пользу, и применение, и что угодно. — Я смотрю, тебе здесь одиноко, — усмехается Паша; Арсений просто смотрит на него. Вот неймётся, что ли, человеку? Ну, сам виноват. — Мне просто приятно, когда люди не пытаются от меня сбежать при первой же возможности. Удивительное ощущение. Как будто я не так плох, как кому-то может показаться. Воля поднимается так резко, что даже его стул немного отъезжает назад. — Тут внизу был бар? — Был. Сходи и проверь, — огрызается Арсений, взмахнув рукой в сторону выхода; Антон очнулся, так что можно побыть мелочным придурком столько, сколько хочется, наконец. — Буду внизу, — не утруждая себя дальнейшим продолжением бестолкового разговора, Паша разворачивается и выходит. Антон, таращившийся ему вслед до тех пор, пока не хлопнула дверь, отмирает: — Это что было? — Это? — принуждённо улыбается Арсений, приваливаясь спиной к стене. — Так выглядит человек, который выдумал себе всякие принципы и вынужден потом с ними жить. — Я так понимаю, ты не расскажешь. Не собирался — ещё вчера; но вчера Арсений и не думал, что встретится с Пашей в ближайшее время ещё раз. Да чёрт с ним. — Ну почему же, — подтянув ноги к себе, он перебирается в привычную позу лотоса, смотрит на Антона, устало потирающего глаза, — давай расскажу.