между руин

Арс говорит — будто сказку рассказывает, складно и плавно. Он объясняет, что так, как с родителями Антона, Паша мало с кем дружил когда-либо, — вот и с Поповым-старшим не довелось, но с младшим поначалу получилось. В России в то время было предостаточно магических школ, и Паша однажды заглянул в одну из самых крупных, питерскую, помочь с проведением одного из целительских курсов — заглянул просто так, от скуки, как сам тогда говорил, и Арсений был в этом классе. — Я вообще родился на Сицилии, — Арсений потягивается; Антон, успевший улечься так, что ноги его перекинуты через низкую спинку кровати, а затылок почти упирается в колено Арсения, смотрит на него снизу вверх. — Тогда хостел назывался гостиницей и отец перемещался по всему миру практически, и так вышло, что в тот момент мы были недалеко от Палермо. И школ я много сменил — но вот тогда оказался в Петербурге. Уже не помню, почему, странное такое было время… Они сдружились; Арсений проводил в той школе последний год, Паша никогда и не собирался оставаться учителем, но контактов они не теряли, много времени проводили вместе. По словам Попова, он сам никогда не умел дружить так, как Паша может, если захочет, — настолько накрепко и преданно, — но старался давать то, что получалось давать; даже когда жизнь раскидывала их по разным частям света, время и внимание как-то находились. На лице у Арсения слово «ностальгия» едва ли не написано крупными буквами, и, возможно, дело в его эмпатии, но даже Антону вдруг становится жаль, что ушло то время — то, в котором Антона ещё даже на свете не было. — И у Паши была девушка, — Арсений улыбается тонко, — ну, у него их было полно, но эта была особенная. Звали Марией. Она была очень красивая… Резкая. Как Паша. Сплошные острые углы, глазищи такие выразительные, и язва ну просто жуткая. Я её, в общем-то, даже знал не очень хорошо, это был уже конец века, я опять ошивался в Питере… Бандитский Петербург, повеселился тогда неплохо, — хмыкнув, он будто встряхивается, — ничего я не знал, что там у них происходит. — А что происходило? — Он тебе вообще ничего не рассказывал? — Никогда. Арсений морщится немного, опускает взгляд на Антона из-под полуприкрытых век: — В другое время я бы позаботился о его приватности, но, честное слово, сколько можно. В общем, он любил её, был влюблён в неё, про такое говорят — до безумия. В книгах пишут и в фильмах показывают. Интерактивные квесты делают, что там ещё? Избитый сюжет, великая любовь. Паша так думал. Так чувствовал — я видел, — в голосе его становится всё больше неприязни, и Антон, кажется, понимает, к чему идёт дело. — А она, видимо, нет, потому что мой отец её увёл. — Чего? — Ты слышал, — губы Арсения дёргаются в унылой ухмылке. — Влюбился тоже, как дурак. Он мне всегда говорил… собственному сыну, представляешь, говорил, что когда так долго живёшь на свете, любовь к партнёру, которого ты по жизни выбрал, только крепнет, но и однообразие приедается. И вот Паша его где-то познакомил со своей Марией, она была из боевых магов, там, кажется, просто по делу это было нужно, кому-то помочь. Но моему отцу одного только дела было мало. — Ну, подожди, она же не вещь, — хмурится Антон, — человек. Со своими мыслями и прочей хернёй. С места на место же человека не передвинешь, раз ушла — значит, хотела, нет? Не привораживал же он её? — Ты это Паше попробуй объясни. Послушай, что он тебе скажет. — Я не знаю, он на дебила никогда не был похож. — Согласен, — Арсений ухмыляется снова, повеселее. — Но ему тогда крышу неплохо снесло, если честно. Марию он считал меньше всего виноватой, мол, повелась, ну ладно, так бывает, но на моего отца набросился. И буквально в том числе. Там драка была — я не застал, но в Лондоне ещё долго их стычку помнили. Потом приехал — а Паша от меня нос воротит. С моим отцом все контакты разорвал, и мне тогда столько всего высказал, и в таком тоне, что я начал высказывать в ответ. Тоже хорош, конечно. Но я отвечал, а не атаковал. Антон не понимает всё равно. Да, может себе представить, наверное, — всю ту злость, и боль, и что угодно ещё, что двигало Пашей тогда, заставляя его обвинять не только Попова-старшего, но и всю родню проклинать, — но потом-то? — С тех пор сколько уже лет прошло? Сто двадцать, сто тридцать? — не выдерживает он, смотрит на Арсения требовательно, хоть и знает, что если бы у того были разумные ответы, сейчас они с Пашей общались бы совсем иначе. — Окей, он всегда говорит, что не злопамятный, просто злой и память хорошая, этого я наслушался. Но всё равно — столько лет? И он вообще с тобой не связывался? — Ну, мы сталкивались, когда приходилось, — задумчиво откликается Арсений, барабанит пальцами по колену. — До вируса — часто. А потом я только раз с ним связался — убедиться, что живой. Он мне тогда про тебя ни слова не сказал, просто ответил, что не умер, мол, бывай, Арсюха. И всё. — Так странно, — Антон вновь хмурится, — так… — Не похоже на него? — Ну да. — Знаешь, он правда любил её очень сильно. И люди говорят всегда эту приторную присказку, что если любишь — то отпусти, но чисто по-человечески — он был разбит совершенно. Расстроен. Может, перестал бы расстраиваться и раньше, но отец же не просто её увёл, он к здешним делам её привлекал. Какому-то постояльцу требовалось что-то опасное, такое, чтобы только натренированный маг справился — он звал Марию. И лет через десять после всей этой истории она погибла. — В бою? — Да, — Арсений бросает тяжёлый взгляд в сторону. — По кривой логической цепочке получается, что из-за моего отца — это же он её попросил туда сунуться. Паша ему так и не простил этого. — Пиздец. — Именно, Шастун, — Арсений вдруг протягивает руку, ерошит ему волосы; Антон застывает на секунду, но быстро смиряется с фактом, что он, в принципе, не против, — именно. То есть, представь… Паше надо было на кого-то злиться, кого-то обвинять. Может, мы бы и помирились, но после эпидемии из всех Поповых остался только я один. Подозреваю, он все те чувства просто окончательно на меня перекинул. — Звучит, как будто ты очень хочешь его оправдать. — Я очень хочу, — быстро отвечает Арсений вместо ожидаемых споров. — Неужели не злишься? — Я думал, что нет. Мы всегда расставались не на самой лучшей ноте, были мелкие конфликты, которые разрешались бы сразу, если бы не вся эта ситуация, а так — мы всё высказывали друг другу в таких словах, которые… В общем, лучше не повторять. И я думал, что — да, он поступил неправильно, я лично ему ничего не сделал, но мы столько ссорились, что причины для продолжения этих холодных войн как-то находились. А вот сейчас он здесь — и я не знаю, Антон. Антон улыбается: — Признайся, хочешь ему втащить разок. Арсений смеётся, коротко и удивлённо: — Может быть. Может, и не разок. — Я всё равно не понимаю. Ну, Пашу. Нас так мало осталось, и не держаться за магов, оставлять оборванными связи… — Я понимаю, — Арсений пожимает плечами, — но, наверное, в основном из-за эмпатии. Я чувствую, что он чувствует. И примерно представляю, что он думал — тогда и потом. Любой конфликт можно разрешить, если провести с собой работу, но если не хочешь её проводить? Звучит логично; логично — но неправильно. У Антона представить даже не выходит, как вообще так можно — застрять в ссоре и не выйти из неё никогда, даже по прошествии множества лет, даже после всего, что случилось с магами. Будь он на месте Паши — скорее всего, прибежал бы к Попову сам. — Я, может, — медленно заговаривает он, пытаясь сформулировать, — просто не любил так никогда, как он эту Марию. Поэтому не въезжаю, как можно так всё похерить с людьми, которые не были прямо вовлечены в ситуацию. — Никогда? — Никогда. А ты? Арсений замолкает на добрых пару минут, устремив взгляд куда-то в пространство. Антон рассматривает его всё это время, — взъерошенные волосы, выбритые виски, высокие скулы, тонкая рассеянная улыбка, — и отчаянно залипает. На Арса просто приятно смотреть. И одно его присутствие, — Антон доходит до этой мысли с удивлением, хотя подсознательно понял ещё в момент, когда Арсений сегодня зашёл в номер, — делает лучше; в буквальном смысле улучшает самочувствие, и Антон подозревает, с чем это может быть связано, но, наверное, стоит спросить. — Никогда, — в конце концов отвечает Арсений. — Пока не довелось. — Мы сцепились, да? — спрашивает Антон невпопад, но Арсений, вроде бы, даже не удивляется почти, только смотрит внимательнее. — Магически. Я только от родителей слышал, какие должны быть ощущения при полной магической совместимости, а сейчас вот — не знаю. Это оно? — Да, — Арсений улыбается шире. — Я тоже только сегодня понял, пока тебя лечить пытался. Не то чтобы редкость, конечно, но в наше время — я уже и не надеялся. Как ты почувствовал? Ответ у Антона глупый, но он привык говорить прямо: — С тобой лучше, — дёрнув плечом, он поворачивается немного набок, силится не закрыть глаза. — Хоть я и спать хочу, как будто не провалялся без движения весь день, конечно… Просто чувствую себя лучше. Не после Пашиных ритуалов, а с тех пор, как ты вернулся. Арсений улыбается так, будто ему сделали продуманный комплимент; хотя это всё — Антон понимает головой — дело случая, дело магии и того, в какую сторону ей захочется в какой-то момент направиться. Раньше найти полностью совместимого с тобой магически человека было, как говорили, легко — среди одноклассников, коллег, друзей и случайных прохожих; это означает в основном то, что вместе проще колдовать. Проще находиться рядом и положительно влиять друг на друга. Мама рассказывала об этом без особого пиетета, потому что редкостью, как сказал Арс, это никогда не было, но сейчас, — сейчас Антон чувствует, будто случайно зацепился за нечто раритетное, — магов на Земле теперь не так много, чтобы разбрасываться связями. Нет, всё-таки Пашу он не поймёт. Он кривится от неожиданного приступа головной боли; Арсений, видимо, замечает: — Что такое? — Голова. — Можно? — протянув руку и дождавшись кивка, Арсений кладёт ладонь ему на лоб; легче становится почти сразу. — Немного того, немного этого? — устало передразнивает Антон вчерашний разговор. — Ну да. Проклятие твоё не распознаю, но хоть боль сниму, — Арсений запускает пальцы ему в волосы, легонько перебирает, и Антон жмурится. — Скоро сутки кончатся. — А? — Сутки с тех пор, как ты зашёл в хостел. — А, в смысле, — тянет Антон; соображать внезапно очень лень, ему комфортно и хорошо едва ли не впервые за последние два дня, — если не повторю просьбу помочь осознанно, то помогать ты мне не станешь? — Стану, — тут же поправляет его Арсений, — но если попросишь — буду обязан. — Нужно как-то чётко формулировать? Или просто попросить, а дальше здешняя магия разберётся сама? — Просто попросить. — Как лучше сделать? — распахнув глаза, Антон поворачивает голову, чтобы удобнее было смотреть на Арсения; тот убирает руку, и первые секунды две прикосновений чужих пальцев Антону отчаянно не хватает. Он подумает об этом когда-нибудь потом. Или вообще не подумает. — То есть? — Мы едва знакомы, — поясняет Антон то, что кажется ему очевидным, — а ты — тоже живой человек, а не только хозяин этого места с какими-то там обязанностями. Ты уже помог дохрена, я не хочу заставлять там, где можно не заставлять. Поэтому спрашиваю — как лучше сделать? Арсений смотрит на него не то недоверчиво, не то восхищённо; в любом случае, Антон такого взгляда не заслужил: — Где тебя такого хорошего воспитали? — Папа с мамой были порядочные, — Антон ухмыляется и немедленно соображает, в каком контексте это можно воспринять после рассказа Арсения. — В смысле, бля, я не имел в виду… — Всё нормально, — Арсений щёлкает его по лбу, совсем легко, он вообще всё так делает, кажется — легко, осторожно и аккуратно. Как будто не Антона трогает, а экспонат музейный. — А возвращаясь к твоему вопросу — лучше попроси. Это не то, что Антон ожидал услышать. — Почему? — Быть обязанным — это не всегда плохо. Я надеюсь, что обойдётся без каких-то критических ситуаций, но если всё-таки таковая случится — у меня не будет возможности замешкаться, прежде чем сделать что-то, что тебе поможет. Я просто отступить не смогу, понимаешь? — Всё ещё не понимаю, что в этом хорошего. Арсений закатывает глаза очень красноречиво: — Шаст, ты всё-таки явно свою жизнь не ценишь. Но мне она за это короткое чудесное время успела стать дорога, уж прости. — Я даже не знаю, спрашивать ли о причинах. — Не спрашивать, — Арсений легко пожимает плечами, — у меня нет ответов. — Ладно, тогда, — Антон ловит его взгляд, — помоги мне. В конце концов, Арсений прав. Использовать все шансы, любые возможности, цепляться за то, что тебе дают, — этому всегда учат, едва ли не с самого рождения, — Антон не виноват, что ему ценить своё существование уже давным-давно не за что, и Арсений не виноват тоже. Но умирать по воле Соболева Антон точно не собирается. — Обязательно. Арсений всего лишь кивает; вокруг них ничего не меняется, но лёгкую волну магии Антон ощущает внутри, — как будто кто-то погладил, — и на какую-то секунду чувствует себя совершенно спокойно. Дождавшись ответного кивка, Арсений бросает задумчивый взгляд куда-то в сторону, вскидывает руку, щёлкает пальцами, и комната вдруг наполняется звуками; лишь теперь Антон по-настоящему осознаёт, что помещение до этого момента было звукоизолировано наглухо. — Ты что делаешь? — произносит он громче прежнего, перебивая звон бокалов и ритмичную околомузыкальную долбёжку откуда-то снизу. — Тут иногда случаются драки, — посмеивается Арсений, — и вообще всякое. Проверяю, всё ли там в баре нормально. — Погоди, — Антон вслушивается в хрипловатую читку и резкие биты, — это что за трек?.. Это что, Скруджи? — Да, это Эд, — Арсений закатывает глаза снова, — его сейчас в России любят. Дурацкий нью-техно-рэп, или как он там сейчас себя обзывает. — Не нравится? — Да ну как-то, — Арсений мнётся, заглушает все посторонние звуки снова, — не знаю даже? Я под самую разную дичь могу оторваться, если в настроение попадёт, конечно. Но хоть убей, не пойму, почему люди вообще перестали слушать классику. Ну вы только посмотрите. — Это что, например? — веселится Антон. — Бетховен, Бах? — Не обязательно. Ну вот скажем, — уперевшись локтями в раскрытые колени, Арсений склоняется ближе, накрывает ладонями уши Антона раньше, чем тот успевает сообразить, что вообще происходит. — Расслабься, больно не будет. — Все плохие парни так говорят, — ржёт Антон. — По-моему, это скоро станет моим любимым вопросом, но ты чего делаешь? — Слушай. Музыка начинает звучать внезапно. Не отголосками с первого этажа и не из каких-нибудь невидимых колонок, — даже не то чтобы из ладоней Арса, — просто в ушах; струнные, клавиши, ударные, наверняка что-то ещё, Антон плохо разбирается в инструментах и никогда не слышал эту композицию. Да он много чего в жизни не слышал — вокруг столько информации, что расширять кругозор можно до бесконечности, — но сейчас ему жаль, что раньше не представлялось случая, потому что ему нравится. — Что это? — неосознанно понизив голос, он закрывает глаза вновь. — Chi Mai. Морриконе, — так же тихо отзывается Арсений. — Он её написал, по-моему, когда я только школу закончил. — Странное название. — Незаконченное, да, — в его голосе слышна улыбка. — Говорили, что Морриконе так намекал на непредсказуемость жизни. А я так и не сообразил в своё время спросить лично. Нравится тебе? Вместо ответа Антон накрывает ладони Арсения своими, задерживая его руки на месте, словно бы чувствует тонкие вибрации; он никогда не воспринимал музыку — вот так. Вообще не думал, что способен что-то оценить по достоинству, ни на что не отвлекаясь, а не включая нечто привычное фоном в наушниках или домашней акустической системе; музыка — да и любое другое творчество — как-то не входила в список того, чему Антон в своей жизни уделял особенное внимание до этого. Это странное чувство; не менее странным оказывается и то, что мелодия всё-таки заканчивается. — Вот такое, — как ни в чём ни бывало говорит Арсений, выпрямляется, аккуратно отнимает ладони и кладёт их на колени, — почему бы не продолжать слушать это сейчас? Ставить в эфиры, в плейлисты хотя бы ресторанов каких-нибудь замшелых? Я люблю Эда, но, — он беспомощно пожимает плечами, — это же не то. — Почему здесь тогда не ставишь? — рассеянно спрашивает Антон, не открывая глаз; запоминает ощущения. — Ставлю, почему же. Но народу подавай, — Арсений фыркает с отчётливым презрением, — всякий там нью-техно-рэп. Ультра-мульти-хаус. Все остальные бессмысленные наборы букв. — Какая грустная история. Арсений Попов и непризнанный музыкальный вкус. — Это у них у всех непризнанный, — смеётся Арсений, — мной. Вот, может, хоть тебя получится приобщить. Антон ухмыляется: — Хорошего понемножку. * Паша напивается — отчаянно, беспощадно и явно не прерываясь. Когда они всё-таки спускаются, Арсений тут же уходит за барную стойку, отпустить домой Матвиенко и всё же вспомнить, — по его собственным словам, — о другой части своих непосредственных обязанностей; Антон же, получив из рук невозмутимого техноманта бутылку тёмного пива, решительно направляется к угловому столу, за которым одинокой трагичной фигурой замер Воля. — Я не знаю, что он тебе рассказал, — говорит Паша, стоит Антону сесть напротив, — но держи в голове, что он мог и наврать. — Ты любил девушку, она ушла к отцу Арса, умерла частично по его вине, ты обижаешься на всех подряд уже сотню лет, — с готовностью перечисляет Антон, слабо усмехается, когда заполненная окурками пепельница на столе сменяется на чистую. — Я что-то важное упустил? — На каверзные вопросы не отвечаю, Шастунец. — Я не морали читать пришёл, — для верности помотав головой, Антон делает глоток, закуривает одну из своих последних вишнёвых самокруток. — Но кое-что всё-таки скажу, можно? — Кто ж тебя остановит? Вон какой стал большой мальчик, — криво улыбнувшись, Паша прячет взгляд в бокале; Антон фыркает: — Да не пизди. Короче. Дело твоё. Я вообще что-то об этой истории узнал полчаса назад и даже не от тебя, так что не мне говорить. Хочешь продолжать на него все грехи мира… — Не мира, — перебивает Паша. — Хорошо, отца. Все грехи его отца хочешь продолжать перекладывать — да перекладывай, ты мальчик уж точно побольше меня. Но просто, Паш. Арс мне там сидит и рассказывает, вот, Паша Воля так умеет дружить, как никто не умеет. Всегда, кроме вот того раза, мог посмотреть объективно на любую ситуацию. Про похождения ваши рассказывает, совместные придумки какие-то, поездки по Азии. Паша такой классный, ну повёл себя как мудак, говорит, да, но я по нему скучаю пиздец, — старательно не обращая внимания на то, как лицо друга мрачнеет в легко прослеживаемой прогрессии, Антон продолжает: — А я слушаю и думаю — это ж как надо любить человека, чтобы твердить, какой он классный друг, в процессе рассказа о том, что из этого человека друг как-то вообще вот не очень? — Шастун. — Я Шастун. — Не твоего долговязого ума дело, — Паша выдыхает дым прямо ему в лицо; Антон из вредности отвечает тем же. — Всё это. — Окей. Паша молчит долго, сверлит взглядом очередной свой убойный коктейль; краем уха Антон вслушивается в то, как Арсений пересмеивается с кем-то у барной стойки. — Я, когда был здесь предпоследний раз, — вдруг заговаривает Паша, широким жестом поводит рукой, крепко удерживая бокал, — вот за этим самым столом сидел, а она — напротив, где ты. И она говорила, и говорила, и говорила… А он за баром стоял. Сергей. Арс на него так похож, ты не представляешь даже, Тох, — пьяно рассмеявшись, Паша остервенело втыкает недокуренную сигарету в пепельницу. — Смотреть на него тошно. Здесь находиться тошно. — А последний? — Что последний? — Последний раз? — А последний раз я тоже тут сидел, — Паша глушит печальную усмешку остатками алкоголя, — ждал кого-то. А она — ждала его вон на том барном стуле. Живая ещё. За неделю до. — Паш… — Шастун, да я в курсе. Если б кто другой это был — я бы первым сказал, ну чего за идиот-то такой твердолобый, ты чего так себя ведёшь, сколько уже лет минуло? Я в курсе. Но я как-то… — запнувшись, Паша вскидывается, выбрасывает вверх руку, орёт вдруг дурниной: — Эй, бармен! Повтори! Антон оборачивается как раз вовремя, чтобы заметить, как Арсений, метнув в их сторону быстрый взгляд, качает головой; соорудив какой-то новый коктейль, Попов отправляет его к их столику по воздуху, а не подходит сам. * Антон просыпается рано, но Паши уже нет; кроватей в его номере вчера вечером стало на одну больше, но вторая теперь пустует, аккуратно заправлена, как будто и не было никого. Паша оставил только скупое на эмоции голосовое сообщение: отбыл в Нью-Йорк, буду раскапывать всё, что могу, о возможном проклятии, буду на связи, каналы шифруйте. Отсутствие похмелья и нежданный прилив бодрости не дают Антону заострить на этом внимание; вместо этого он, поглощая выданный Арсом завтрак, уговаривает его прогуляться по Москве. Арсений вываливает на него пятиминутный монолог о том, что он пообещал оказывать необходимую помощь в сложной ситуации, а не потакать самоубийственным наклонностям некоторых ушастых личностей, но в итоге сдаётся под напором Антона, поклявшегося проходить всё время полностью невидимым. Благо, такая возможность действительно есть, и в его случае дело не такое уж сложное — полноценное заклинание подпитывается одним из созданных Антоном пару лет назад хитросплетённых браслетов; под таким прикрытием его даже полное сканирование вряд ли способно засечь, — ни физически, ни на слух, — если, конечно, правоохранительные органы не бросят абсолютно все свои ресурсы исключительно на поимку Антона Шастуна, но такое даже поминутно вздыхающий Арсений счёл маловероятным. Поэтому, снабдив Арсения парным браслетом, позволяющим не тратить энергию на отслеживание присутствия Антона рядом с собой и просто видеть и слышать его обычным образом, уже в девять утра Антон с удовольствием дышит неожиданно свежим городским воздухом. Впрочем, может быть, он всё-таки слишком устал торчать в четырёх стенах, даже самых гостеприимных. — Ого, — хохочет Антон минут через десять после выхода, восторженно указывая на полностью стеклянное здание одной из местных рекламных корпораций, где на одной из стен очередной ролик про самый чудесный на Земле шампунь сменяется на традиционную рубрику «Особо опасны». — Ты смотри, а. Лицо Антона — вместе с именем, кратким списком особых примет и основным обвинением — занимает собой несколько десятков этажей. Вчера его могло бы это расстроить; сегодня беспричинно хорошее настроение лишь заставляет поржать: — Прям знаменитым проснулся. — Восторг, — бормочет Арсений, явно не разделяя веселья. — Да чего там, снимай невидимость, ходи себе по улицам. Вдруг автографы начнут просить? — А вдруг? Всегда было интересно, как себя люди при этом чувствуют. — Они обычно своими достижениями знамениты, — почти серьёзно отвечает Арсений, косится на него и ухмыляется наконец: — А, да что с тебя взять. Первым обогнув здание муниципалитета, Арсений резко поворачивает голову вправо; едва слышно прошептав: — Вообще незаметным сделайся, — он уже спешит к какому-то мужику, безуспешно пытающемуся подкурить сигарету против ветра. — Эй, Руслан Викторович! Вам огоньку одолжить? Подчиняясь любопытству, Антон незаметно для прохожих поспешно идёт следом; мужчина, к которому успел подойти Арс, ему точно не знаком. Он высокий, крепко сложенный, и у него огромная голова. Ничего сверхъестественного, конечно, но Антон думает, что, наверное, полно мозгов должно быть у человека — такую-то тяжесть таскать на плечах лучше бы не впустую. Ему прямо жаль, что шутку сейчас не озвучить. — Попов, — скупо и без всякого удовольствия приветствует мужчина; Арсений помогает ему закурить картинным щелчком пальцев, закуривает сам: — Привет, Русланчик. — Попов, вот для тебя персонально — старший следователь по особо важным делам Белый Руслан Викторович. У тебя память коротка? — Да нет, просто лень каждый раз такое выговаривать, — Арсений улыбается открыто и белозубо; так раздражающе, что Антон бы, наверное, мечтал ему вмазать по этим самым белым зубам, если бы Арсений ему так сильно не нравился. То есть… Так, ладно. Об этом он тоже подумает когда-нибудь потом. — Следишь за мной? — Ну нет, следит Следственный комитет, не мне тебе рассказывать, — Арсений продолжает улыбаться, облокачивается о запертую дверь, обозначенную как запасной выход; в противовес ему, Белый Руслан Викторович выглядит целиком и полностью напряжённым. Антон подозревает, что он всегда такой. — Просто гулял, вот встретил своего любимого следователя. Но у меня, кстати, были вопросы по особо важным делам. — У меня к тебе тоже вопросы, раз уж встретились, — Белый сощуривается. — Про убийство Сафронова слышал? — Везде трубят, как же не слышать. Фотка Антона Шастуна вон со всех поверхностей светит. — Знаешь его? — Не знаю, это допрос? — Неофициальный. — Ну, я его и официально, и неофициально не знаю. С родителями был знаком, но это совсем давно было, ты ещё пешком… А, нет, никуда ты не ходил. Древние времена, в общем. А он что, один подозреваемый, больше нет? — Можешь рассказать мне, где сам был в день убийства. — Обижаешь, Руслан, — тянет Арсений, вроде бы расслабленно затягивается своей сигаретой, но Антон видит, как внимательно он всматривается в Белого, обходящегося короткими торопливыми затяжками. — Я похож на угрозу человеку и обществу? На политическую угрозу, может быть? — На угрозу моему доброму утру ты очень похож, — Белый морщится как-то вполсилы, словно по привычке. — Короче, если знаешь что-то по делу — милости прошу в мой кабинет в рабочие часы. — Почему вообще меня консультантом не привлекли? — У нас Иванов на это есть. Отлично работает и никого при этом не раздражает, тебе бы взять на заметку, Арсений. — Сотрудники органов правопорядка разве могут быть такими субъективными? — Могут, могут, — хмыкнув, Белый оглядывается, задерживая взгляд чуть дольше на ближайшей вывеске, указывающей на наличие продажи свежего кофе где-то в здании. — Понадобишься — и тебя привлечём, не сомневайся. — А расследование как продвигается? — Как-то продвигается, — прицельно бросив окурок в самоочищающуюся урну у двери, Белый резким движением поправляет свой неприлично официальный галстук. — Ещё есть вопросы, на которые я тебе не обязан отвечать? — Пока нет, — отправив свой окурок следом, Арсений улыбается вновь, всё так же широко и нагло. — Но если будут — я понял, кабинет, рабочие часы. Обязательно загляну. — Надеюсь, не скоро, — кивает Белый вместо прощания и, не оборачиваясь, устремляется в сторону скопления кофеен самообслуживания. Стоит ему завернуть за угол, как Арсений улыбаться перестаёт; он напряжённо всматривается вслед мужчине до тех пор, пока Антон не касается его плеча. — Ну вот и познакомились вы, — усмехается Арсений. — Интересные у вас отношения, — замечает Антон, останавливая взгляд на поджатых губах Арса. — Не то слово. Чёрт, будет сложно. — Что именно? — Да я думал, что загляну к нему на днях, поковыряюсь в голове, может, морок этот попробую снять. Но вот сейчас посмотрел немного, раз уж случай представился — и там очень мудрёное всё. Без подготовки идти разбираться нет смысла, а то я ему психику там поломаю случайно. Как-то не хотелось бы. — И что делать будем? — Сейчас или вообще? — Арсений наконец поворачивается к нему, и Антон пожимает плечами. — Сейчас — гулять дальше пойдём, ты же хотел. Ты тут столько всего не видел… — А вообще? — А вообще, — обхватив Антона за локоть, Арсений тянет его обратно на проспект, в сторону недавно преобразованной площади, к которой они изначально и направлялись, — придумаем.