между руин

Арсений, вообще-то, людей не любит и не любил никогда — людей и всех остальных сложно мыслящих существ. Сколько живёт, столько его и считают — ну, первую сотню лет точно считали — влюбчивым, вечно восхищённым, — а он не может объяснить разницу тем, кто её сразу не понимает, да и незачем, наверное. Он творец; он не в людей влюбляется, а в то, на что они способны, — в их творчество, в их магию, в невероятно умные мозги хотя бы, — но не в мысли ни в коем случае. Мысли у людей, обычных или не очень, такие себе. Неприятные. Арсений по себе прекрасно знает. Он не слишком любит людей, а потому, в своём этом фундаментальном равнодушии, редко чего-то или кого-то стесняется, почти никогда не робеет и никогда не лезет за словом в карман. Даже если полная чушь слетает с языка — всё равно, — главное, что он может сказать, и он говорит, и пропади пропадом. Да и чаще всё-таки не чушь выходит, а остро и смешно, и Арсений любит, когда так. Смешно, остро. Он и с Антоном так начал, в общем-то, и всё ведь нормально было. Общение, удивительно даже немного, как-то сразу заладилось, вообще без помех, Шастуну тоже палец в рот не клади; Арсений отпустил, конечно, парочку двусмысленных приколов ещё в первые сутки знакомства, — больше по привычке, чем на пробу, — и Шастун не стушевался, вот и отлично, казалось бы. С самим-то Арсением теперь что такое случилось? Он думает: я же первый начал. Думает: мне слишком много лет, чтобы теряться от вот этого вот всего. Думает: чёртов же Шастун. Думает; молчит. Антон, похоже, беспокоиться начинает, потому что вновь словно сбрасывает с себя эту вводящую Арсения в ступор дымку, буквально плечами передёргивает, смотреть начинает по-другому, как обычно: — Арс? — он полушутя щёлкает пальцами у Арсения перед носом, тон у Шаста такой, будто он не решил ещё, начинать смеяться или нет. — Я что-то, — не выдерживает всё-таки, гад, хмыкает, — не то сказал? Арсений, впрочем, всё ещё в ступоре. — Очень даже то, — ему приходится возмутиться, чтобы совсем уж не потерять лицо. — Ты сказал, что мы должны проверить на практике, как долго ты занимаешься любовью. — Любовью, — смешно округляет глаза Шастун, разве что язык не вываливает, и Арсений выдёргивает себя наконец из бесконечного залипания, отмахивается, смеётся: — Занимаешься сексом. Совершаешь половой акт. Трахаешься. Мне на другие языки переходить? Fucking… — Fucking, fucking, — ржёт в ответ Антон, и из его уст слово звучит очень даже заманчиво; это не то, что смущает Арсения. Абсолютно не то. Просто… Просто Арсений понимает, что пары-тройки несчастных дней маловато, чтобы разобраться, что там в голове у человека творится, даже если ты немного телепат и немного эмпат. Он понимает, но с чего-то успел уже решить, что вот у Антона Шастуна мысли — в отличие от встреченного Арсением за его неполные двести большинства — совсем не неприятные; что он сам по себе — особенный. Арсений, — наблюдая, как Антон, не доверяя цифровым носителям, быстро переписывает что-то там ему нужное дедовскими способами, наколдованной ручкой на салфетку, — не может взять в толк, с чего, всё-таки, он всё это про Антона решил. Больше того — сам себя убедил. Ну с чего? — Надо будет семена собрать очень быстро, — бормочет Антон, очевидно позабыв о провокационной части их разговора, взглядом быстро листает одну из лежащих к нему ближе всего книг, покусывает ручку, — прямо там же из плодов вытаскивать и огонь, наверное, там же придётся разводить, времени-то нихуя, — он как школьник, который взялся за какой-то очень важный проект, сосредоточенный такой. Как будто сам себе только всё это вслух проговаривает, никак не Арсению. — Бля, столько лет ничё такого не делал… И, да, это ночью надо собирать, Арс, чего я сразу не сказал-то, вот сколько сейчас в Сальвадоре времени? Арсений переадресовывает вопрос своим часам, поворачивает вместо ответа к Антону запястье; рано ещё совсем, можно даже не торопиться, от Москвы считать всё равно назад. — Полно времени, — не удерживается он, — чтобы вернуться к насущной проблеме. — Нет нихрена в твоих книжках, — вздыхает Антон; Арсений открывает было рот, но Антон тут же мотает головой: — Да, да, я совсем отбитый, о себе не парюсь. Ну реально, чего тут ловить? Ничего даже близко похожего не нашёл пока. — Ты ещё обо мне этого не знаешь, — Арсений, усмехнувшись, провожает взглядом шумно спустившегося с третьего этажа мага-природника, который, следуя всем возможным стереотипам, прижимает к себе горшок с каким-то цветком, — но я упорный. * Упорством, наверное, много чего можно добиться, но вот ответов на их сегодняшние насущные вопросы — вряд ли; Антон, чертыхаясь каждые минут двадцать, продолжает свои безуспешные поиски информации и отвлекается лишь дважды. Первый — когда, занятый подсунутой Арсом тарелкой с обедом, он замечает вернувшегося наконец Матвиенко, который безапелляционно сообщает, что Антон — придурок, каких не сыщешь, и что над его техникой раньше работали только какие-то дебилы. Антону, в принципе, жаловаться не на что; покорно кивая в нужных местах, он получает от Серёжи обратно своё напрочь зашифрованное теперь техническое добро и даже часы в в придачу; часы — нихуя себе — работают на нём, и Антон благодарит Серёжу так пространно, что тот, демонстративно заткнув уши, уходит. Арсений, явно сдерживая смех, объясняет, что Матвиенко не любит, когда его хвалят за то, «что получается само», особенно люди, которых он толком не знает. Ну и пожалуйста, неженка-то какой. Во второй раз уже ничего толком не соображающего Антона отвлекает Арсений, закончивший едва ли не слёзно прощаться с каким-то вампирюгой, который выглядит скорее пьяницей, чем кровососом; жалостливо поглядывая то на вновь забитую окурками пепельницу, то на взъерошенного Антона, Попов спрашивает вдруг, зачем им сушить семена гуараны, если они для ритуала, а не пищевой обработки. — Затем, что мне не нужно их первозданное состояние, и… Ой, да неинтересно же это. — И что это за кокетство? — Арсений следит за ним смеющимся взглядом, и Антон лишь смеётся в ответ; он не ломается и не просит внимания или каких-то там уверений, просто, действительно, кондиция бразильской гуараны в контексте отдельно взятого ритуала — это специфика. В чужую специфику далеко не всем любопытно вникать, он сам-то вряд ли стал бы себя слушать. — Отвянь, — Антон улыбается в итоге, — это ж мелочи, чего тебе голову забивать? — Век живи — век учись, — серьёзно поясняет Арсений, смотрит всё так же. — Два века живи — два века учись. Давай уже объясняй. И Антон объясняет. В своей жизни он гораздо чаще оказывался в положении ученика, а не учителя; детей же, которые таскаются к нему раз в неделю, он пичкает совсем другими знаниями, — им сейчас не составы зелий или разбор заклинаний нужен, а просто адекватный подход, маги, которые объяснили бы, что нет ничего пугающего в том, что с ними происходит, — поэтому объяснение выходит путаным и не настолько связным, как Антону бы хотелось. Зато настолько пространным, что, бросив случайный взгляд на настенные часы, он прерывается на полуслове: — Пора. Самое время сейчас. Арсений поднимает руку, быстро наговаривает сообщение, практически прижимая губы к часам; из того, что Антон успевает расслышать, адресатом является Матвиенко. Закончив, он хмурится немного: — А если я один пойду? Объяснишь, что собирать. — Я ж тебе говорю, вот этими вот руками, — Антон вновь вскидывает ладони, шутливо машет. — Кто ритуал проводит — тот и собирает, мне же с тебя обет снимать, а не наоборот. — Пытаться снимать. — Ой, слушай, — закатив глаза, Антон соскальзывает с насиженного табурета, потягивается. — Хорош переживать. Я же тебя под сомнение не ставлю, — Арсений вскидывает брови с явным намёком, Антон усмехается: — Ну, хорошо, больше не ставлю. Хуже-то не будет. * Бразилия встречает их проливным дождём; Антон, радующийся возможности вырваться наконец из хостела дальше, чем на пару километров, раскидывает руки в стороны, вскидывает голову, подставляя стихии лицо. Он любит дождь, — вообще любые погодные явления любит куда больше, чем ровное яркое солнце, которое, пускай и приятно, обычно быстро успевает наскучить, — а потому даже забывает на секунду, что телепортировались они сюда не просто так. Странно даже, что Арсений не поторапливает. Повернувшись, Антон обнаруживает Попова в практически аналогичной позе; глаза Арсения закрыты, он глубоко дышит, грудная клетка мерно вздымается, и он выглядит… спокойным, что ли. Умиротворённым и совсем молодым. Антон улыбается, толком не зная причин. — Мы хоть в правильном месте? — интересуется Арсений, не меняя положения; вокруг них — дикий лес, ни черта не разберёшь, и для неподготовленного взора, наверное, и впрямь непонятно, где именно они оказались. Антон, к счастью, осведомлён достаточно: — Да, — оглядевшись, он примечает скопление лиан и кивает сам себе. — Пойдём, или постоишь ещё? Вопрос, может быть, и звучит насмешливо, но ничего такого Антон в него не вкладывает; он спрашивает вполне серьёзно, потому что Арсений выглядит так, словно и сам был заперт в своём хостеле — куда дольше Антона. — Давно так далеко не выбирался, — Попов будто подтверждает его мысли; совершенно по-животному встряхнувшись, он наконец смотрит на Антона. — Ну, знаешь, чтобы не по делам, а просто так. — Мы вроде бы тоже по делам. Арсений только плечами пожимает, вроде как не совсем согласен; Антон в который уже раз чувствует себя смущённым неизвестно чем, но — в который уже раз — думать об этом дольше секунды, вообще-то, некогда. Бравировать можно было сколько угодно, но затея с телепортацией всё-таки и вправду не особенно безопасна. Поэтому Антон не медлит больше; быстро преодолев нужное расстояние, он склоняется над растущими целыми скоплениями плодами гуараны, пытается собрать их небольшими порциями как можно осторожнее, ссыпая в прихваченный мешок. Арсений маячит на периферии, предупреждённый о том, что помогать не стоит; явно мается со скуки, и не то чтобы Антону тут было нечем заняться, но, раз уж кое-кто дал понять, что не против слушать его рассказы: — Есть легенда, — негромко начинает он, зная, что Арсений услышит даже через шум дождя; говорит монотонно, сосредоточенный на своём главном занятии, — у племени мауэ. Мол, злой бог убил мальчика из их деревни, хорошего мальчика, его все любили. А потом другой бог, добрый или типа того, решил утешить остальных жителей. И он тогда, прикинь, вырвал у него один глаз, — вздохнув, Антон примеряется к побегам, растущим чуть дальше от места, где он остановился; часть семян всё-таки придётся перерабатывать в порошок, так что ему нужно больше, чем он успел уже собрать, — вырвал глаз и посадил в бразильском лесу. Потом вырвал второй глаз и посадил в той деревне. И, типа, это было в утешение сделано. В лесу — чтобы гуарана первая выросла, а в деревне — как символ возможности собирать гуарану и на этом подняться. — А мальчик за что был убит? — А хер его знает, — фыркает Антон. Вообще говоря, мифы, те, что не связаны на самом деле с магией, а просто выдуманы когда-то людьми, он не слишком любит. Может быть, потому, что не всегда способен найти в них подходящий смысл. — Злой бог и все дела. Может, ему дети не нравились. — Как… — Арс тянет медленно; Антон, оглянувшись, замечает, что тот успел запрыгнуть на плоскую поверхность какого-то большого камня и теперь, забавляясь, балансирует на одной ноге, — занимательно. Хорошо, что никаких богов нет. — Угу, — закусив губу, Антон пытается снять плоды так, чтобы не сорвать лишних листьев, — только маги. — И тоже иногда злые. — Ну, мы вот добрые. — Детей не убиваем, да, — отзывается Арсений рассеянным согласием. — И даже глаза никому не вырываем. Слушай, а это и впрямь убедительно, если в сравнении. Наконец я могу назвать себя добрым. Антон тихо хмыкает: — Были сомнения? Арсений не отвечает; прикинув, что собранной гуараны достаточно для количества нужных ему семян, Антон в недоумении оборачивается, обнаруживая, что Попов, бесшумно спрыгнув с камня, склонил голову к плечу и напряжённо вслушивается. Вид у него настолько подозрительный, что Антон, замерев, вслушивается тоже; поначалу не разбирает ничего, кроме льющейся с неба воды и редких вскриков местных птиц, но затем слышит шорох. Он не охотник, конечно, не тренирован, но почти уверен, что поступь человеческая, не звериная. Очень близко. Арсений немного поднимает руки, показывает что-то пальцами, Антону требуется пара секунд, чтобы сообразить, что его движения совсем не хаотичны. Язык жестов знаешь? — Арсений повторяет комбинацию и, стоит Антону судорожно кивнуть, быстро выдаёт ещё одну: Мы не одни. Уходим. Треск ветки где-то совсем рядом слышен даже слишком хорошо; беззвучно чертыхнувшись, Антон в пару шагов сокращает расстояние между собой и Арсением, хватает его за руку, — мгновенно передумывает насчёт локации, вспомнив, что не успел выяснить, пропустит ли хостел телепортацию внутрь, — и перемещается на знакомую крышу. Пытается. Ничего не происходит. Неприятное чувство дежавю выбивает Антона из колеи, всего на секунду, но её хватает Арсению, который соображает быстрее: одной рукой прижав Антона к себе, он приседает, немного согнув ноги, словно готовится к прыжку, — и действительно прыгает, тут же взмывая ввысь, — так стремительно, что Антону остаётся только материться. Дождь, против которого они, по сути, двигаются, неприятно хлещет по лицу и плечам, не видно нихрена, Антон уверен, что Арсению не видно тоже, но ему вроде бы и не надо, — они просто взлетают всё выше и выше, Арсений одними губами повторяет заклинание, а затем начинает что-то ещё, — количество метров, на которые они отдалились от поверхности, тут же понимает Антон. Слегка привыкнув, он затыкается, но мёртвой хватки, которой успел вцепиться в Арсения, не ослабляет, мало ли, блядь, что. Левитация такого рода долго не протянет, вот что Антона беспокоит, — лицо Арсения становится всё бледнее, а дышать, тем временем, не легче, — Антон лишь успевает подумать, что их мог запросто спугнуть какой-нибудь мирный местный, но в этот момент мощный поток магического огня, отправленный с земли, проносится неподалёку и угасает чуть выше. Если бы стихия не сбивала цель, некто неизвестный, скорее всего, смог бы в них попасть. — Ну, сын боевых магов, — цедит Арсений сквозь зубы, напряжённый донельзя, под руками Антона он как камень, — перемещаться без опоры под ногами умеешь? Антон за всю свою жизнь проделывал такое лишь трижды; никогда — в минуты реальной опасности. Опасаться у них нет времени. Антон отвечает: — Да, — делает судорожный вдох. — На секунду зависнешь? На две? — На счёт раз. Три, два, — напрягаться уже, казалось бы, некуда, но у Арсения получается; Антон только обхватывает его поперёк торса крепче, — раз. Спешные расчёты Арсения оправдались, очевидно, — порог защиты от перемещений они успели преодолеть и обмануть, — потому что на этот раз телепортация случается; оказавшись на крыше хостела, Антон не может двинуться с места по началу. Отодрать себя от Попова не может тоже; стоит, тупо уставившись в пространство, и несколько долгих секунд даже не чувствует неожиданно успокаивающих прикосновений Арсения, невесомо поглаживающего его пальцами по спине. — Ёбаный в рот, — наконец выпаливает Антон со всем возможным чувством; шмыгает носом, немедленно хмурясь. — У тебя кровь опять, — в противовес всё ещё напряжённому тону, шевелится Арсений осторожно. Подняв свободную руку, он проводит большим пальцем под носом Антона, который настолько охреневает от всего, — в том числе и от действий Арса, который стирает его кровь руками вместо куда более очевидного для любого мага простейшего очищающего заклинания, — что может только заворожённо пялиться, выдавить практически шёпотом: — Больше нет? — Больше нет, — так же тихо отвечает Арсений, моргает пару раз и опускает палец, а затем и взгляд; резко выпустив Антона из рук, он отступает на полшага, ладонью проводит по затылку, едва ли не смущённый. — Извини. — Да не за что, — Антон абсолютно искренне хмурится, — извиняться. — Ты у меня какие-то, чёрт, — с коротким смешком Арсений вновь поднимает взгляд, — первобытные инстинкты вызываешь. Забываю про магию. Ему настолько очевидно неловко, и это настолько не вяжется со всем образом Попова вообще, что Антону остаётся только в качестве помощи сменить тему: — В нужные моменты не забываешь, — он слабо улыбается. — Я так высоко не взлетал никогда. И так быстро. — Чего ни сделаешь, когда жить хочется, — Арсений уже гораздо привычнее хмыкает. — Думаю, нет смысла тешить себя надеждами, что в нас там огнём палил какой-нибудь деревенский бразильский мальчишка? — Там деревень-то вокруг нет, — качает головой Антон, с опозданием соображая, что они оба промокли до нитки; поведя ладонями в воздухе, он с помощью одного из браслетов-оберегов высушивает их быстрее любого заклинания и одновременно с Арсением передёргивает плечами — ощущения не из приятных. — Нихера там нет, река далеко от той части леса потому что. Думаешь, Соболев? — Либо он, либо с его помощью, — Арсений задумчиво щурится. — Портал-то точно надо было туда создавать. И следить конкретно за твоими перемещениями… У него были какие-нибудь твои вещи? — Нож? — Нет, ещё. Не магическое что-нибудь? — Да хер его знает, — Антон раздражённо кривится, ему не нравится, что он в самом деле не может вспомнить, потому что понимает, чем вызван вопрос. Если всё то, что сейчас происходит, было хоть в какой-нибудь степени запланировано Ильёй давно, то и позаботиться о том, чтобы легче отслеживать перемещения Антона, он вполне себе мог; для этого ему нужна была бы вещь — или часть этой вещи, или хоть волос его, что угодно немагическое, чтобы настроить любой подходящий артефакт и однажды вовремя использовать. Сукин сын. — Мы как-то сувенирами не обменивались, знаешь. Подарки — тоже не та тема… Ну, может, — наморщив лоб, он машинально потирает указательным пальцем переносицу, затем — кожу над губой, убеждаясь, что крови не осталось, — он брал у меня какую-то одежду? — Ага, размерчик-то у вас один. — Я правда не помню, — медленно качает головой Антон. — Он мог что-то брать когда-то, ну там, куртку какую-нибудь. Я бы даже не заметил, у меня их дохера. Да и давно уже было. — Ну, в любом случае, — Арсений быстро потирает ладони, — этого было бы достаточно, думаю. Антон лишь вздыхает, прежде чем устремиться к выходу на лестницу; пиздец как неприятно все последние дни ощущать себя полнейшим идиотом, в прошлом неспособным отличить потенциальную угрозу от искренней дружбы. Как-то некому его было научить проверять каждого встречного, — даже родители не успели толком, — но всё-таки, мог же он головой подумать, заметить что-то в Илье подозрительное? Мог же? — Семена надо как можно раньше обработать, — открыв дверь, бросает он, спиной чувствуя взгляд Арсения. — Давай тогда, займись, — Арсений ужом проскальзывает между Антоном и дверным косяком, первым ступает на лестницу. — А я к Стасу. * — Он ничего сегодня необычного не делал, — Шеминов, получив от Арсения краткий пересказ случившегося, выглядит неприятно встревоженным. — Завтрак, шопинг, обед, дом. Серьёзно. У нас за Соболевым слежка двадцать четыре на семь. — Только техника? — Оксана чего-то там копалась ещё. Заклинаниями своими, я не разбираюсь, она лучше объяснит, когда вернётся, — Стас барабанит пальцами по столу; в его просторном кабинете полно мест, куда можно было бы присесть, но Арсений задержаться в одной точке никак не может, переходит то в одну часть комнаты, то в другую практически без пауз. — Арс, хорош мельтешить. — Хреново она покопалась, значит, — приходится без всякого удовольствия констатировать факт. — И гостей у него не было? — Ни с кем сегодня даже не виделся он. — Значит, хреново покопалась, — повторяет Арсений, потирает успевший слегка обрасти щетиной подбородок. — Либо он завербовал себе кого-то из магов и никто об этом не знает. Я сначала подумал, что просто портал открыли и пустили через него полицию, портативную защиту от телепортации вообще любой дурак может бросить, если научить. Но в нас потом огнём пальнули, Стас, магическим. — Ты сесть можешь? — Магическим, — опять повторяется Арсений; игнорировать нелепые просьбы он научился ещё в незапамятные времена, и садиться не собирается. — Если бы не ливень, я бы перед тобой подпаленный стоял. Или вообще не стоял бы. Понимаешь? — Я модифицирую слежку. — Этого недостаточно. Я понять не могу, — Арсений пинает носком ботинка ни в чём не повинный ковёр перед журнальным столиком и резко поворачивается к Стасу, — что ему сейчас надо? — Да вроде бы всё складно, — уперевшись локтями в стол и сцепив пальцы в замок, Стас подпирает ими подбородок, — если паззл собирать. Он подставляет Шастуна, которого сажают за убийство, раз уж недавно восстановили одну из магических тюрем и даже людей туда набрали, отлично получается. Шастуна сажают и он гниёт в камере, к тому же под проклятием. А в Бразилию он, ну или за него кто-то, смотался, чтобы, может, не знаю. Поймать там при случае, или припугнуть. Стимулировать процесс. Он-то наверняка рассчитывал, что Антона сразу следаки загребут. Из всей этой далеко не неожиданной речи Арсений может сосредоточиться лишь на одном: — Думаешь, оно долгосрочное? — поймав непонимающий взгляд Стаса, он поджимает губы. — Проклятие. Я сначала испугался, что Антон у меня на руках помрёт, но теперь думаю — действительно, тюрьма же. Думаешь, план в том, чтобы он там медленно умер? — И мучительно, — тон у Стаса такой спокойный, что ему хочется врезать, однако Арсений не дикарь и сдерживается. С трудом, между прочим. — Не смотри так на меня, говорю как есть. Я всяких ублюдков повидал в жизни, поменьше, наверное, чем ты, но всё-таки. Если Соболев Антона ещё тогда в Штатах не прикончил — значит, хочет, чтобы мучился. Я даже не уверен, хотел ли он, чтобы Антон знал, кто его подставил, Соболев вроде бы не совсем поехавший. Скорее всего, важен сам факт. — Не совсем поехавший, — зло передразнивает Арсений, остановившись наконец посреди кабинета; скрещивает руки. — Вот ты скажешь иногда, конечно. — Признаю, что ошибался, если он замутит какую-нибудь злодейскую речь, — Стас невесело усмехается, — по всем правилам плохого кино. А пока что всё очень хладнокровно. Короче, Арс, модифицирую слежку, всё перепроверю по сто раз. Ты можешь просто придержать Шастуна своего? Чтоб вообще никуда не высовывался? Своего. Арсений даже не поправляет. — Я бы с радостью. Говорю же, он мне помочь вознамерился. — Благими намерениями… — Ой, всё, — Арсений смеётся через силу. — Я понял тебя. Никуда не выходить, глаз не спускать. — Сам тоже аккуратнее. Кто бы там в джунглях вас ни видел — теперь наверняка знают, что ты замешан. Вот его ещё всякие младенцы жизни не учили. — Разберусь, — он коротко кивает, разворачивается к двери; уже достаточно поздно, чтобы здесь не задерживаться. — И про следствие… Стас кивает тоже: — Как только что-то станет известно. * Закончив обрабатывать гуарану, Антон откладывает семена уже подготовленными порциями на разложенную по поверхности тумбочки грубую ткань, тащится в ванную, механическими движениями стирая кровь, которая за последний час шла из носа ещё дважды. Ну честное слово, сколько можно-то? Антон бы очень хотел задать этот вопрос вслух, но, к сожалению, вряд ли хоть кто-то смог бы ему ответить; даже Арсений, который минут через десять появляется в номере, выставив перед собой большую квадратную коробку. — Пицца! — провозглашает он, прикрывая за собой дверь. — Ты голодный, наверное? Антон, подпирающий спиной дверь в ванную, озадаченно хмурится; вообще-то — ни капли. — Неа, — тянет он, прислушиваясь к себе. — Нет. — Шастун, ты же жрёшь за четверых, — недоверчиво замечает Арсений, садится на край кровати, коробку опускает на пол перед собой, — уж прости, конечно. Как себя чувствуешь? Своё желание быть максимально честным Антон сейчас проклинает, но толку-то врать: — Как будто меня поезд переехал. Или пришибло чем. — Ну-ка, — вмиг став серьёзным, Арсений похлопывает по покрывалу рядом с собой; пожав плечами, Антон садится, и Арсений тут же кладёт прохладную ладонь ему на лоб. — Ни черта не понимаю. Как же бесит. — А меня — знаешь, как бесит? — не к месту огрызается Антон, вдавливает сжатый кулак в одеяла. — Я как-то немощным быть не привык, а теперь устаю за пару часов. — Давай-ка выпьем… — Паша рекомендации оставлял, какие настойки пить. Ну, для тонуса. — Без него как будто не знаю, какие, — ворчит Арсений, напоминая в эту секунду не то обиженного ребёнка, не то смертельно замученного старца; секунда, впрочем, проходит. — Да я пью уже. — И никак? — Ну, вот днём нормально всё было. А после телепортаций — опять как пришибленный, блядь, — о том, что процесс обработки семян тоже, кажется, повлиял негативно, Антон умалчивает, попросту не желая раздувать лишней паники; и без того уже очевидно, что с ним всё действительно хреново. Антон, на самом деле, очень хочет лечь, но ощущение такое, словно в последние несколько суток он только и делает, что валяется на кровати, — то просто уставший, то и вовсе без сознания, — и жизнь несётся куда-то мимо, оставляя его вариться в своих проблемах позади. — Ничего, пришибленным можно знаешь сколько всего сделать? Завтра у нас опять читальный зал, поздравляю, — ухмыльнувшись, Арсений наклоняется, приоткрывает коробку, которая оказывается уже наполовину опустошённой, смотрит задумчиво пару секунд и закрывает обратно, так и не взяв ещё один кусок пиццы. — Знаю, знаю, я тоже задолбался. Что с гуараной, кстати? — Всё готово, но до утра отлежаться должно. Потом можно начинать. Арсений быстрым движением поправляет пару прядей, упавших на лоб, сидит совсем рядом, тёплый, уставший тоже; Антон не знает, как просить его остаться. Не знает, стоит ли. Хотя — всё он знает, блин; его пугает только, что всё это — Арсений сам по себе — что-то вроде наваждения. Как будто Антон лет семьдесят провёл в полнейшем одиночестве, а потом вдруг вышел в большой мир и встретил там впервые за долгое время человека, — прицепился к нему, как банный лист, проводит с ним всё свободное время, — не понимает, насколько это нормально вообще. — Ты всегда так много времени с постояльцами проводишь? — не выдерживает он, решив, что лучше спрашивать прямо, чем морочиться. — В смысле? — Ну, — дёрнув плечом, Антон не глядя падает спиной на кровать, вытягивает ноги, чудом не задевая коробку на полу, — я же у тебя не один тут. Кому-то тоже помощь нужна. Арсений смотрит на него абсолютно нечитаемым взглядом, улыбается вдруг: — Ты за меня не переживай. Я всё успеваю. Спать будем? Постановка вопроса странная, конечно, но хрен бы с ним: — Будем. В подтверждение своих слов Антон, не теряя времени, поднимается, стаскивает толстовку; Арсений и не думает уходить или отворачиваться, ну, а Антону стесняться нечего. — Шоу бесплатное поймал? — усмехнувшись, он отбрасывает толстовку в изголовье кровати, скидывает ботинки и садится обратно, принимаясь стаскивать надоевшие уже джинсы. — Интересно? — Очень, — чуть помедлив, тянет Арсений, больше притворяясь, чем на самом деле отводя взгляд. — Ты, конечно, думаешь, что передо мной каждый второй раздевается, но увы. Беру, пока дают. Хмыкнув, Антон расправляется наконец с джинсами, закидывает руку за спину, за шиворот стягивает футболку; Арсений смотрит на него внимательно, без смущения и молча, глаза у него тёмные, и от этого взгляда вымотанность Антона почти отходит на второй план. Почти. По крайней мере, на неё можно свалить следующий вопрос: — Останешься? Арсений, успевший в каком-то трансе подняться на ноги, замирает на месте. Антон видит невысказанный вопрос: что, мол, Шастун, ты конкретно имеешь в виду? Да если бы он, блядь, знал. — Бар закрою, — в конце концов отвечает Арсений, отступая на еле заметный шаг. — Разгоню там всех. И останусь. Кивнув сам себе, Арс выходит молча; Антон тут же закрывает глаза, мажет пальцем под носом и, едва на ощупь почувствовав заебавшую уже кровь, бормочет очищающее заклинание. Он бы хотел дождаться.