между руин

Антон таращится на первую страницу главы с описанием проклятия уже минут пять, и в голове у него подозрительно пусто. Паша с Арсением всё это время тихо переругиваются, голоса их почти сливаются с песней на незнакомом языке, которую вышедший за барную стойку Матвиенко делает всё громче и громче будто из вредности. Антону, в принципе, вслушиваться не очень интересно; и Паша, и Арс напоминают ему слишком цивилизованных хищников, которым вздумалось делить территорию, и, если спросить Антона, то давно уже пора бы перестать петушиться. Антона, конечно, никто не спрашивает. — Зельеваром будет Макар, — заявляет он, перебивая очередную Пашину едкую реплику на полуслове; Арсений тут же переключается: — Какой Макар? — Илья Макаров. — Не слышал о таком, кажется. — Он один из счастливчиков, у кого родственники после эпидемии остались, — вздохнув, Антон удобнее разваливается на диване, вытягивает одну ногу в сторону. — Сейчас живёт в Эл Эй, сеть ресторанов держит в Штатах и Европе, ничего такой повар. Но вообще-то он зельевар. — А, — Арсений смотрит так, словно у него только что случилось озарение, — эти Макаровы… Сын? — Ну, видимо, да? — Да, они, — отвечает Арсу уже Паша. — Сын и внук. Родители вирус не пережили, дед с бабкой уже совсем старые, чаи гоняют у себя где-то на веранде. А младшенький процветает, между прочим. Странно, что вы не знакомы, он кому только зелий не поставляет. — Меня беспокоит и то, и другое, — хмурится Арсений. — Ему доверять можно? Паша скалится: — А Оксане твоей доверять можно? — Естественно. — Аналогично. — Вы заебали, — честно говорит им Антон, натыкается на одинаково возмущённые взгляды и страдальчески думает, что выпить было бы неплохо. — Арс, Макару и правда можно доверять. Ему все политические дрязги и уж тем более полицейские гонки всегда были похеру, он поможет. Он мой друг. Арсений смотрит очень выразительно. — Соболев тоже твоим другом был. — Уже и оступиться разок человеку нельзя, — бурчит Антон, скрещивая руки на груди. — Выпить пойду закажу. — Дорого обошёлся твой разок, — непривычно серьёзно отзывается Арсений и вновь кладёт привставшему было Антону руку на плечо, заставляя остаться на месте. — Сиди уже. Сергей Борисович! — уже вполне радостно орёт он, сложив ладони вокруг рта на манер ненужного рупора. — Налейте нам чего-нибудь, любезный! Матвиенко показывает в их сторону средний палец, но к бутылкам отворачивается. — Я в нём на двести процентов уверен, — упрямо продолжает Антон. — И талантливее его — зельеваров не встречал, он поможет. — Ну допустим, — тянет Арсений тоном, в которым хорошо слышится сомнение, но спорить он перестаёт. — Если он в Лос-Анджелесе, то спать сейчас не должен, свяжешься? — Я свяжусь, — коротко кивнув, Паша уже встаёт из-за стола, отходит в сторону до тех пор, пока не скрывается за дверью, ведущей на лестницы; Арсений смотрит ему вслед, поджав губы, а затем улыбается. В этой улыбке искренности и задора примерно столько же, сколько дружелюбия в глазах Серёжи, который решил притащить им бутылку виски, зачарованную вазочку со льдом и три стакана лично. Расставив свою ношу на столе, Матвиенко уходит, не забыв на прощание одарить Антона откровенно неприязненным взглядом. — Почему он меня так не любит? — Что? Кто? — Ну Серёжа, — Антон, мотнув головой на удаляющегося техноманта, насыпает в стаканы лёд и принимается разливать виски. — Смотрит на меня волком. Чего я ему сделал? Арсений вдруг ухмыляется: — Он за меня переживает. — В смысле? — В прямом, Шаст. Серый чует, когда я вляпываюсь во что-то опасное, чует безошибочно. И он мне никогда не указывает, что делать, не пытается направить на путь истинный, не такой он человек. Но своё отношение выражает, как ты заметил, — Арсений ухмыляется шире, — вполне себе очевидно. — Я-то тут при чём? — Видимо, считает первопричиной очередных несчастий, — пожав плечами, Арсений берёт свой бокал, тут же делает глоток, шумно выдыхает. — Но это скоро пройдёт. Он долго не способен быть пассивно-агрессивным, потерпи, оттает. Когда тут Димка впервые появился — Серёжа его морозил неделями. Ворчал, что необузданных молодых вампиров ещё в хостеле не хватало. — А Дима говорил, чуть раньше него тут ещё одна вампирша появилась? Ляся, кажется?.. — Да, Ляйсан. Кстати, вон она, — Арсений незаметно указывает ему в сторону барной стойки, где на одном из стульев сидит, лениво покачивая ногой, какая-то девушка. Антон бы назвал её… впечатляющей. — На Ляйсан просто никто не может злиться, по-моему. — Потому что она вампир, что ли? Все эти их штучки? — Потому что она — Ляйсан, — усмехается Арсений. — Настолько хорошая, что невозможно найти претензию. Даже у Серого не получается. Вампирша в это время заливисто смеётся, — видимо, на какую-то шутку Матвиенко, — и, едва пригубив вино из своего бокала, принимается что-то увлечённо объяснять техноманту. Антон задумчиво тянет, не вполне осознавая, что делает это вслух: — Паше бы она понравилась. — А она уже понравилась. Антон немедленно поворачивается к Арсению: — Чего? — Они, я так понимаю, на входе сюда столкнулись, познакомились. И, уж поверь мне, я знаю, как Паша смотрит, если ему кто-то понравился. — Было бы неплохо. — Ты у нас сводник, что ли? — Нет, но… — Антон пожимает плечами, глотает виски; ему не хочется объяснять, насколько Паша на самом деле одинок. Во-первых, потому, что это было бы не очень честно — обсуждать это с кем-то, тем более с Арсом, у которого с Пашей всё так по-идиотски сложно. Во-вторых, Антон подозревает, что Арсений и сам это всё знает прекрасно. — Переключился бы, может, наконец. Перестал бы так загоняться насчёт тебя и всей этой истории с Марией. — Оптимист, — удовлетворённо заключает Арсений. — Так. Даже если сейчас Паша договорится с вашим зельеваром, нам всё равно нужен третий маг. — Паша? — Боится, что не справится, — Арсений вздыхает. — Я тоже боюсь, пусть лучше координирует. Чёрт, так не хочется ввязывать во всё это больше людей, чем нужно… Если у Соболева есть сообщники, ими может кто угодно оказаться, да и твоим местоположением светить направо-налево — так себе идея. — А среди твоих постояльцев? Ты же говорил, что они будут молчать? — Либо недостаточно сильны, либо по профилю совсем не подходят, — Арсений поднимает взгляд к потолку, едва ли не призывно обнажая шею; Антон не в настроении ругать себя за то, что считает чью-то шею красивой настолько, что уже почти готов сочинять стихи, но пока ещё надо всё-таки думать о деле. О деле, напоминает он себе, когда задумавшийся Арсений на мгновение прикрывает глаза. Успеется. — Совсем никто? — Либо слишком несговорчивы, — кисло продолжает Арс, вновь посмотрев на него. — А заставлять я никого не хочу. Плюс, нужен кто-то выносливый. По всему выходит, что снимать это твоё проклятие — немногим безопаснее, чем с ним жить. Это правда; описание в книге, естественно, безликое и сухое, только факты, но у Антона достаточно опыта, чтобы различать подтекст в заклинаниях, которые нужно будет использовать, и артефактах, которые придётся создать. Это опасно, и от этого Антон раздражается по-настоящему — впервые с тех пор, как проснулся. Подставлять каких-то ещё людей ему абсолютно не хочется, — хоть близких, хоть нет, — а они сидят и обсуждают дальнейшие планы сейчас так буднично, словно за каждым решением не стоит судьба не подозревающих пока об этом людей. Словно та же Оксана обязательно должна выдержать опасный ритуал; словно сам Арсений абсолютно не переживает за последствия; словно Паша и Арсений в какой-то неуловимый для Антона момент решили, что всё пройдёт как по маслу. Но ведь это не так. — Порядок, — вернувшийся Паша садится, одним глотком осушает свой стакан и доливает себе ещё виски. — Ух ты, хорош… Я Макару обрисовал ситуацию, он дал добро. Освободится через сутки, попросил к нему заскочить, обговорим подробности. Что там с нашим третьим магом? Попов, хвостатый твой не подойдёт? — Не подойдёт, — неожиданно резко отвечает Арсений. — Не думай даже. — Но Оксана твоя раза в полтора моложе, чего ты её не бережёшь? — Оксана устойчива к проклятиям. И к тёмной магии вообще. А Серёжа — нет. Всё это может плохо кончиться, для всех нас и для него в первую очередь. Так что — нет. Паша раздражённо вздыхает, собирается уже что-то сказать, но незнакомые напевы из невидимых колонок сменяются знакомой хриплой читкой, и Арсений вдруг оживляется: — О! Может, Эд? — Скруджи, — объясняет Антон для плохо знакомого с Эдом Паши. — Слушай, а что, может быть. Думаешь, согласится? — Когда-то он был за любые авантюры, — улыбка у Арсения ностальгическая, он расслабляется всё-таки, как только они окончательно соскакивают с обсуждения Серёжиной кандидатуры. — Вы даже не представляете. Плюс, у него защитные татуировки разве что на глазах не набиты, нет лучшей подстраховки, чем собственное тело. — Вообще-то, — начинает было Паша, но затихает под требовательным взглядом Антона, которого эти бездумные перепалки всё-таки успели вконец достать. — Ладно, а твой любимый вопрос доверия? — Эд — могила, — широко улыбается Арсений. — Рот на замке. Днём ему позвоню. — Кстати про рот на замке, — вспоминает Антон, слегка нахмурившись. После снятия обета он позорно задрых, а потом появился Паша, и всё это как-то отошло на второй план, но теперь? — Арс, что там у вас с Соболевым за история? * Паша не без удивления наблюдает, как выражение лица Попова меняется, — обычно он, при всей живости мимики, куда более тонок в демонстрации эмоций, даром что эмпат, но сейчас, — как будто тухлятину прямо под нос подсунули. — Так странно говорить о нём, — признаётся Арсений, — открыто, спустя столько лет. Ублюдок, нет, ну как можно было просто взять и заткнуть меня? Паша вздыхает; похоже, это надолго. — Вот и расскажи — как. — В общем, так вышло, — Арсений снова морщится, — что после эпидемии осталось не так много людей, способных его идентифицировать. Не так много кого угодно, на самом деле, он толпу разных существ успел насмерть обидеть в своё время. Соболев успел массу масок сменить за годы жизни, вот даже ты, — он кивает Паше, — не знал, с кем вы в Штатах столкнулись. Сходу определить, что это за урод, могли бы только боевики, но из всей массы — их теперь сами знаете сколько по Земле ходит. Почти никого. Плюс, сколько он беспомощным провалялся всё это время, никто точно не знает. Так что, когда он вернулся в Россию… после общения с тобой, Антон, получается… он перестал скрывать своё настоящее лицо. Я так думаю, почувствовал себя в достаточной безопасности. Ну, фамилию вот сменил. Паша собирается уже напомнить Арсению, что рассказ не обязательно делать бесконечным, но Антон в этот момент улыбается, мягко бормочет: — Арс. — Да. Да… Я тогда взялся вести классы у маленьких магов, вроде ваших. Антон спрашивает так же удивлённо, как Паша смотрит, хотя, возможно, удивляться тут и нечему: — И сейчас? — И сейчас, по четвергам. Так вот, я уже тогда вёл класс, а это начало века, их меньше было, чем теперь. Сами представляете, насколько они были напуганы сами собой. И я старался сделать это всё комфортнее. Занятия проводил в парке, выстраивал вокруг какой-то сумасшедший мир, лишь бы ребят порадовать и отвлечь. И один раз мы сидели на поляне, там вообще ни души обычно вокруг в такое время, разве что народ мимо носится, на работу опаздывает. И Соболев туда заявился. Раздражённо хмыкнув, Арсений допивает виски, Антон уже подливает ему ещё. — Я не был в курсе, что он вернулся. Только знал, что в списке официальных правительственных консультантов по магическим вопросам появился ещё один, но фамилия Иванов ни о чём не может говорить же. А он пришёл подготовленным. Сеть накинул на всю поляну, на всех детей. — Какую сеть? — хмурится Антон, но вместо Арсения отвечает Паша, для которого все эти старые мудацкие примочки гораздо понятнее: — Сеть заклинаний, — неохотно объясняет он, уже представляя, куда клонит Попов своим рассказом. — Одна из тех, что имеют вещественную форму, то есть, это буквально сеть. Просто не очень видимая. И хрен ты её сбросишь, если не ты — тот рыбак, что её закидывал, блядь. — В точку, — тихо говорит Арсений. — А дети даже её не заметили, в них ещё магии было недостаточно, так что я сказал им, что со мной приятель пришёл поболтать, пошёл к нему. Соболев попросил встретиться наедине, не уточнил, когда. Но, мол, либо мы разговариваем, либо от этих милых деток остаётся большое пятно из ничего, и я согласился, что мне ещё было делать? — Но он не наложил обет тогда? — Нет, Тох. Ему надо было сначала мои телепатические щиты прощупать. Понять, насколько я слаб. Надо отдать Попову должное; Паша за долгое время их знакомства слишком редко слышал, чтобы он признавал за собой хоть какую-то значимую слабину, а теперь вот — просто смотрит на взволнованного Шаста, просто говорит. Надо же. Антон не прекращает хмуриться: — Я был в твоей голове. Ему бы пришлось тебя конкретно ослабить, нет? — Нет, — покачав головой, Арсений чуть улыбается. — Я тогда был, ну, давай скажем, не в лучшем состоянии. Занятия с теми детьми стали хоть каким-то поводом иногда из хостела нос высовывать, но в целом… Короче, всё со мной было плохо, и он это точно понял. Позвонил мне в этот же день, через пару часов, я сорвался, оставил Серого здесь присматривать. Мне хотелось знать, что Илья вообще в стране забыл. Думал, что смогу понять, какие у него планы. — Ты знал его, — понимает вдруг Паша. — Не из-за Шастунов, ты просто знал его, давно. Так? — В Петербурге познакомились, — резко кивает Арсений. — Действительно давно. Он ещё не был таким, как сейчас, ну, или мне так казалось. Просто мелкий выскочка, но кто из нас таким не был? Я был намного младше. Когда мы познакомились, он уже болтал про то, что половина оборотней на планете — выродки, которым не обязательно существовать, но я почему-то считал это бреднями, которые ему кто-то когда-то вбил в голову. Но это всегда было — его собственное. — Вы, — Шаст смотрит на Попова неуверенно, — дружили? Или что это было? — Да чёрт его знает. Общались, пили вместе. Проворачивали какие-то мелкие дела, я тогда думал, что мы с ним на равных, но… Я выслушивал его ненавистническую чушь и пытался доказать, что мир не такой, каким он его видит. Воспринимал это как дебаты, знаете? Веселье, занятная такая беседа, возможность подискутировать. Потом мы разорвали контакт, а потом он стал одним из десятка преступных лиц, наиболее интересных нашим боевикам, такая вот история. Точнее, — благодарно кивнув Антону, придвинувшему стакан ближе, Арсений обхватывает стекло тремя пальцами, — не стал. Он и был, просто я не знал. У меня не было никогда задачи ловить преступников или жизни кого-то учить, так что я не брал всё это в голову, кто не без греха? Есть хорошие люди, есть плохие, меня это никак не касалось, — он неожиданно резко поворачивается к Паше. — Я ответил на твой вопрос? Ну да. Чёрт. — Более чем. Давай дальше. — Я пришёл и он начал говорить. Что за время его отсутствия мы тут все совсем охренели, раз даже не пытаемся обрести былое величие, это я цитирую. Величие, блин. Что я чуть ли не единственный маг в России, способный рассказать, кто он такой на самом деле, и что он этого не допустит. Я посмеялся тогда, напомнил, что магических существ на территории всё ещё полным-полно, а он посмеялся в ответ. Сказал — уже нет. — Те старые репортажи, — недоверчиво перебивает его Паша. — Когда по всем каналам вещания шли речи про десятки найденных убитыми магических существ в разных точках мира, и эти идиоты ещё дискутировали, что это вообще такое, и насколько на самом деле опасна магия? Это он? — Да. Просто никому это не было интересно. Никому, блядь, а это ритуальные убийства были. Он силы восстанавливал. — Мудила, — в наступившей было тишине за столом голос Антона звучит громко, будто заглушая собой утихающие биты с очередного трека Скруджи. — Ёбаный мудак. Он просто поехавший, скажите? — Всю жизнь, наверное, был, — Попов потирает подбородок, — но у него есть силы и мозги, и он умеет ими пользоваться, вот что плохо. В общем, я спорил с ним, как в старые добрые, не знаю уж, к чему я пытался воззвать, видно же было, что бесполезно, а он плёл обет. Такого-то я точно не ожидал. Сообразил, когда он уже заклятие заканчивал, я его в своей голове до последнего не замечал. Можешь злорадствовать, — бросает он не ожидающему этого Паше, — я и правда не самый умный. Как ты и говорил. Весь запал Паши тут же пропадает; запас неприязни в нём истончается с каждой секундой, с каждым произнесённым Арсением словом, — не сегодня даже, если быть честным, — ещё с субботы, когда Паша впервые за долго время оказался в Москве. Сейчас же и вовсе — ему абсолютно не хочется утыкать Попова носом в то, о чём тот и сам превосходно осведомлён. — Заткнись, — коротко отвечает он. — Кончай с самобичеванием, тебя не красит. — А что меня красит? — неискренне оживляется Арсений. — Вот, узнаю Попова. Не знаю, у Антошки спроси. Это он, по-моему, тебя красивым считает. Антон, картинно застонав, сползает по дивану совсем низко, закрывает ладонями лицо; Арсений, посмеиваясь, пытается ухватить его за плечи и растормошить. — Вы заебали, — вновь напоминает Шаст, заставляя Пашу ухмыльнуться. — Я вот одного не пойму, — опустив руки, он смотрит на Арсения. — Почему он тебя просто не убил? Арсений успешно делает вид, что давится виски: — Спасибо, дорогой. Я думал, я тебе нравлюсь. — Нет, серьёзно, — притворная обида Арса пропадает впустую, потому что Антон ухмыляется ему, и Арсений тут же плывёт, Паша видит; это было бы смешно. Если бы не повод их разговора, если бы они были в другом месте, если бы были моложе. У Паши много «если бы»; он всегда считал, что у Арсения их не меньше, но — ошибался? — Серьёзно, если ты до сих пор один из немногих, кто сразу узнал его, почему он просто от тебя не избавился? — А от тебя почему? Паша машинально фыркает, услышав вопрос; замечает, как Арсений, покосившись на него, быстро улыбается. Вот же идиот. — От меня — мы уже определились, месть сладка. Пусть и не туда направлена, но допустим. Но обет наложить сложнее, чем, не знаю, ну… — Он сказал, — Арсений, помедлив, закатывает глаза, вновь строит это своё лицо, как будто рыбы протухшей обожрался, — что я ему ещё пригожусь. — Не уточнил, конечно, когда и как? — Нет, Паш, как-то он не сподобился. Но мало ли вариантов. Я же такой талант. Антон беспокойно барабанит пальцами по столу; Арсений тянется будто рассеянно, накрывает его ладонь своей на пару секунд, заставляя остановиться, и неприятная мысль прилипает вдруг к Паше, лезет в голову очень настойчиво: — Как тебе кажется, Попов, — он хмурится, и Арсений хмурится в ответ. И правильно делает, — велика ли вероятность, что ты всё это время ходил кем-то вроде бомбы замедленного действия? — Я уже думал о таком, но Арс мне архивы показывал, и если бы сюда кто-то приходил и просил помощи, связанной со мной, это бы уже… — Шаст, подожди, — качает головой Паша; Шастуна вот только не спрашивали. Защитник, блин, нашёлся, сидит тут, смотрит едва ли не враждебно теперь. Антон смотрит, а отгонять чувство, что все тут против него — Паше. Ну супер. — Я не об этом. Ясен хрен, сюда никто не приходил, я не о том. Может, он не просто так это сказал, Арс. Может, в тебе сидит какой-то спусковой механизм, и в нужный момент он запустится. В конце концов, с тобой он встречался уже после того, как провёл годы в нашем дохуя дружелюбном обществе, значит — план к тому времени какой-никакой уже был. — Я же не немощный, — прерывает его Арсений, — даже тогда не был. Пропустить обет — это одно, а вот заложить что-то долгосрочно вредное в голову — другое, мой мозг же автоматически такие вещи воспринимал бы как вред. Мозг и магия. Я понимаю, о чём ты, но это была бы охренительная телепатическая работа, а не якобы гипноз от шарлатана. — И всё же, — настаивает Паша, не может не настаивать, потому что хоть у кого-то здесь должна быть полностью трезвая голова. Ну, за вычетом выпитого. — Такое возможно. И есть шанс, что в самый ненужный момент Соболев скажет или сделает что-то, что заставит тебя… — Что? Паш, вот что? — Сука, да что угодно, — он безнадёжно отмахивается от Попова. Да от обоих сразу — Антон всё ещё смотрит волком; то ли настолько печётся с какой-то радости о чести и достоинстве Арсения, то ли, блядь, хрен его знает, что. Втюрился, что ли, за четыре дня? Смешно. — Я был в его голове, — напоминает Антон. — Да, но ты не телепат. — Что бы я без тебя делал, — бормочет Арсений без всякой приязни; нет, это всё-таки взаимно. — Ладно, разберёмся. — Как? — Как обычно, — Попов, грёбаное воплощение эмоциональных качелей, ярко улыбается. — Возьмём и разберёмся. — Самоуверенный сукин сын, — ворчит Паша тихо, но так, чтобы нужные уши услышали. Попов только лыбится, как придурок, разливая виски по стаканам. * В баре комфортно; у Антона о комфорте есть вполне определённые понятия, но за эти несколько дней он свыкся со здешней обстановкой, сросся, — здесь хорошо, — чужие разговоры не бьют по ушам, а звучат ровным фоновым шумом, звон бокалов тоже не раздражает слух, а температура в помещении идеальная, и Антон млеет. Спать он не хочет — было бы совсем уж по-идиотски, он недавно проснулся, — но глаза закрывает, выбивая себе минутную передышку от собственной скорой смерти и от перебранок Паши с Арсением. Впрочем, те, похоже, тоже решили взять перерыв: минуты три Антон наслаждается пускай напряжённым, но молчанием, прерываемым только шелестом страниц книги, которую всё ещё листает Арс; наконец, слышит, как Паша говорит, тихо и без особой враждебности: — Спасибо за это, — помолчав, продолжает. — Хрен знает, что бы сейчас было, если бы Шаст на хостел вовремя не наткнулся, так что спасибо. Даже если это всё из-за магии. — С чего ты взял? — голос у Арсения натянутый, но с темы он не слезает. Они оба прекрасно знают, что Антон не спит, а значит, считают, что при этом разговоре ему присутствовать можно. Ну, встревать он не собирается; надежда на примирение одного идиота и другого чуть более терпеливого идиота в Антоне всё ещё теплится. — Помогать другим любил Сергей. А ты любишь, когда другие в тебе нуждаются. Это разные вещи, но мне похуй на мотивы, вот честно тебе говорю. — Ты не общался со мной целый век, — Арсений вздыхает и, судя по звуку, захлопывает фолиант. — Неужели считаешь, что мои мотивы не менялись? — Мне неоткуда знать. — Даже не буду напоминать, почему. А хочешь? — Что? — Знать? — Я хочу не находиться здесь, — помедлив, отвечает Паша. — Где угодно, но не здесь. Горечь в его голосе почти заставляет Антона всё-таки включиться в беседу, но Арсений излучает спокойствие, даже чересчур. Антон начинает подозревать, что он это специально — терапевтические штучки от эмпата, не иначе. Не факт, правда, что с Пашей прокатит. Отзывается он тоже спокойно: — На месте старых воспоминаний всегда можно построить новые. На месте старых впечатлений — тем более. Я не знаю, мы будем работать над всем этим достаточно долго, ты мог бы хотя бы попробовать. — Это ты мне, что ли, новые впечатления собрался устраивать? — Ну почему, — ухмылка Арсения отчётливо слышна. — Вот, например, она. Антон почти уверен, что знает, на кого именно Арс сейчас показывает. — Попов, это глупо. — Это ты глупый, — неожиданно мягко говорит Арсений. — Нет, погоди, ничего не слышу, не спорь. Послушай меня хотя бы раз. Вот эта ушастая проблема, — он легонько дёргает Антона за ухо, и Антон, посмеиваясь, отбивается от руки Арсения, на секунду переплетает с ним пальцы, едва заметив, — требует внимания. А я чувствую, что с тобой происходит здесь каждый раз. — Ты можешь легко от этого отключиться. — Могу. Не хочу. Я чувствую, понятно? И мне… и всем было бы гораздо комфортнее, если бы ты сделал с этим что-нибудь. Паша молчит так долго, что Антон всё-таки открывает глаза; атмосфера за их столом изменилось неуловимо, он не заметил поначалу даже, — общее волнение и кое-чья приглушённая агрессия сменились бесконечной печалью. Траурный, блядь, стол. — У нас сейчас бухло скиснет, — решительно заявляет Антон. — А оно не киснет, чтобы вы понимали. Паша смотрит на него непонимающе, будто Антон на незнакомом языке говорит; наконец, резко поднимается, наставляет на Арса указательный палец: — Это не из-за тебя. Они не успевают уточнить, что именно «это», потому что Паша уже пружинистой походкой направляется прямиком к лениво потягивающей неизвестно какой по счёту бокал вина Ляйсан. Арсений прослеживает его короткий путь с явным удовлетворением, плавно потягивается; его задравшаяся футболка обнажает полоску кожи над джинсами, и Антон решает, что хватит с них разговоров о деле. — Он знает, в какой комнате будет спать? — Что? — Арсений оборачивается и, видимо, замечает что-то в настойчивом взгляде Антона, потому что улыбается: — А, сейчас, — опять сложив ладони рупором, он поворачивается в сторону Паши и повышает голос. — Воля! Третий этаж, вторая слева от лифта! Как только Паша показывает большой палец, Антон подскакивает с дивана, хватает книгу и, не дожидаясь Арсения, идёт к лестницам. Чувствует, что Арс — прямо за его спиной. * Есть в Арсе что-то такое, Антону непонятное даже, — то, что заставляет самого Антона переключаться как по щелчку, — вот только что он валялся на диване в баре, чуть ли не задремать был готов, а вот уже срывает с Арсения одежду так нетерпеливо, словно апокалипсис наступит завтра. В конце-то концов, кто его знает, а вдруг наступит? Антон уже ничему не удивится. Срывает одежду, сначала руками, потом, не стерпев, переходит на пару поспешных заклинаний; магия в его жизни должна приносить не только ебучий вред, в самом-то деле, но и преимущества, так вот пусть и приносит. — Без проникновения, — говорит ему Арсений уже на кровати, опрокинув Антона на спину, тут же сползает чуть ниже, покрывает поцелуями шею, плечи, ключицы, и Антон немедленно перестаёт соображать, о чём вообще могла идти речь. Арсений и сам — как по щелчку — движется всё ниже и ниже, глаза прикрыты, не перестаёт целовать, оставляя Антона беспомощным перед собой. Антон не заводился раньше так быстро, за несчастные какие-то секунды; Антон и не знал раньше, что бывает — вот так. С разбега — и в омут, красиво, с головой. — Есть много позиций, — вновь говорит Арсений о чём-то, что Антону кажется сейчас совсем не важным, — поз, — прикусив сосок, мажет губами дальше, языком обводит пупок, — способов. Сексом можно заниматься по-разному. Окей? — Это что? — Антон смеётся на выдохе; Арсений, перехватив его руку, переплетает их пальцы, сдвигается к ногам. — Экспресс-курс от сексолога? — Это я так говорю, что всему своё время, — не давая перевести дух, Арс быстро обхватывает его член пальцами, проводит ладонью несколько раз. — Я знаю, что ты хочешь. Я тоже хочу. Но всему своё время. Хитро улыбаясь, Арс поднимает взгляд, смотрит секунду, а затем просто берёт его в рот, осторожно посасывает; Антон собирался сказать, что ему вообще неважно, как именно они будут трахаться, он просто хочет Арса, хочет — похуй, как, хочет всего, но, — он забыл, что собирался сказать. Всё забыл. Только чувствует, видит, снова чувствует; губы, язык, прикосновения пальцев, рот, губы, язык, Антон прикрывает глаза в какой-то момент, хочет смотреть, но невозможно; Арсений как будто не просто минет ему делает, а хочет ещё, чтобы Антон от переизбытка ощущений умер в конце. Всё ещё крепко сжимая ладонь приподнявшегося Антона, Арсений не отвлекается, даже когда Антон свободной рукой тянется к его волосам, взъерошивает, сжимает; не отвлекается вообще, стонет только вдруг, стоит Антону ухватить короткую прядь крепче, и от этого стона Антону последние мозги отшибает. Вновь откинувшись на подушки, он теряется в каком-то блаженном полусне, не различает уже, кто какие издаёт звуки; не понимает, в какой момент наслаждение достигает предела, знает только, что — вот оно, — как грёбаный фейерверк перед глазами, как в сказках, если бы когда-нибудь существовали именно такие сказки, — хочет предупредить Арса, но кончает, и Арсений не отстраняется, пока не принимает всё, что можно принять. — Мне… — длинно выдохнув, Антон на ощупь притягивает поднявшегося было на колени Арса к себе, Арсений уже помогает себе, медленно, молча, Антон накрывает его руку своей, двигает вместе. — Как будто мозги нахуй вышибли, — смотрит в глаза Арсения и оторваться не может, смотрит на его лицо, на до крови закушенную губу, молчание Арса — как и всегда — кричит лучше любых слов. Им нужна всего минута; Арсений, рвано дёрнувшись, замирает, уткнувшись лбом Антону в плечо, затем вскидывается, целует его, — торопливо, жадно, как к глотку воды после засухи, — Антон едва не забывает про очищающие; потом уже — опять обо всём забывает. Если бы его попросили словами Арсения описать — он бы сейчас не смог; только глупо бы улыбался. — Мне вот интересно, — отстранившись, Антон ловит за хвост убежавшую было мысль, — это потому что ты такой весь из себя, или у меня просто недотрах был? — Какой я? — смеётся Арс, скатывается с Антона, замирает лёжа на спине, плечом к плечу. — Ну такой, — Антон неопределённо поводит рукой в воздухе. Арсений берёт его руку в свою, методично стаскивает с пальцев забытые кольца, перекладывает на тумбочку; Антон с удивлением понимает, что ни одно кольцо никак не среагировало на чужое обращение. — Такой. Ты. — Слушай, и правда, что ли, мозги вышибли? — Эй. — Двух слов связать не можешь. Наверное, я и правда настолько хорош, надо не забыть похвастаться Серёге, и… Антон, выбросив руку в сторону, зажимает ему рот сначала ладонью, затем, не выдержав, разворачивается, нависает сверху, утягивает в поцелуй, затыкает самым доступным — самым логичным — способом. Арсений смеётся ему в губы; плавится в руках.