между руин

Впервые за, пожалуй, несколько лет Паша совершенно забывает о времени; то есть — впервые за несколько лет разговаривает с кем-то плохо знакомым и даже не думает смотреть на часы. С Ляйсан не скучно. Она молодая ещё совсем, — настолько, что, если бы Паша выглядел на свой реальный возраст, их бы засмеяли, просто увидев рядом, подумали бы — праправнучка; родилась в конце двадцать первого века, не видела ничего из того, что повидал Паша, да вообще ни черта Ляйсан ещё не видела в своей жизни. Ей знаком только вылизанный, тюнингованный мир высоких технологий, блестящих высоток и датчиков, способных транслировать фильмы прямо в воздухе перед глазами; ей бы, наверное, любой Пашин рассказ показался великой диковиной, даже если магии не касаться, сказочками из далёкого прошлого. Но Паша не рассказывает; говорит — в основном — Ляйсан, и ему интересно. Она влилась в так решительно навязанную им беседу, как будто они старые знакомые, легко и непринуждённо, только длинные волосы перекинула с одного плеча на другое и села прямее, — хотя куда уж, — села и улыбнулась опять. Ляйсан улыбается так, что Паше — хочется тоже. Он узнаёт, что до нападения Ляйсан была гимнасткой; что ей всегда хотелось в большой спорт, хотя многие давно уже считают те же Олимпиады пережитками прошлого, — но не она, — ей всегда хотелось, потому что ей всегда импонировала идея общности, чего-то, объединяющего людей и при этом настолько красивого; что она участвовала во множестве соревнований, за которыми Паша, разумеется, лет сто как перестал следить, выигрывала какие-то награды лет с четырнадцати, но всё равно многого не успела, а теперь уже и не сможет. Едва многочисленные комиссии смогли вообще уложить в своих идиотских головах существование вампиров как непреложный факт, а не городские легенды прошлого века, спортивная дорога для Ляйсан оказалась закрыта. Вампиры быстрее, сильнее, ловчее; это не допинг, который можно проконтролировать, и никто бы никогда не поверил её честному слову, а гарантировать справедливое соревнование в изначально теперь неравных условиях попросту не получилось бы. Ляйсан рассказывает об этом с тихой грустью, которая — Паша видит — успела уже устаканиться в её голове и душе, отлежаться, покрыться лёгким налётом пыли; она, видимо, из тех, кто легко отпускает то, что невозможно вернуть. Паша усмехается горько; насколько же они, всё-таки, в некоторых вещах не похожи. Зато похожи — в других; Паша наугад спрашивает о любимых фильмах, желая отвлечь вампиршу от не самой приятной темы, и Ляйсан неожиданно оживляется, быстро рассказывая, как очарована «старым» — по её словам — кинематографом; называет все те фильмы, которые сам Паша готов пересматривать раз по двадцать, как только находится подходящее время. Ляйсан как будто вышла из тех романов, которыми зачитывался когда-то Попов, — высокая, статная, яркая, немного не в своём веке, и тут же, — смешливая, совсем ещё юная, стоит только нажать на нужный рычаг. Паша не думает ни о чём другом. Смотрит на неё — и не думает, не помнит даже, где находится; ему нравится это невероятно. Она ему нравится. Хочется думать, что намёки Арсения вообще ни при чём; в эту мысль верится легко и спокойно, Паша же знает себя, — знает, что увидел Ляйсан там, перед хостелом, и замер, — буквально, до всяких ещё намёков. Хочется думать, что сегодняшний разговор будет иметь продолжение; у Паши давным-давно не было ничего продолжительного, помимо безделья и всякой мрачной хуйни в его голове, и совсем не время, наверное, хотеть чего-то хорошего, у них тут дохрена дел, а с другой стороны, — когда ещё этого хотеть? * — А твой друг — тоже любитель ночной жизни? — вдруг спрашивает Ляйсан, глядя куда-то Паше за плечо. — Почему? — Время совсем позднее, а он… Паша уже, оглянувшись, и сам видит, что именно «он»; Антон вальяжно спускается по лестнице, спрыгивает с нижних ступенек, идёт к барной стойке, сунув руки в карманы, останавливается рядом. Ему вдруг на вид — как будто всё те же шестнадцать, — ещё и побриться успел за последний час, — только взгляд другой совсем; в реальные шестнадцать у Антона в жизни был, как и у всех остальных, сплошной раздрай, а сейчас он улыбается ярко и светло, глядя на немедленно сморщившегося хвостатого техноманта. Какой ершистый коротышка, надо же. — Я тут подумал, — говорит Антон, раскачиваясь с пятки на носок, — вдруг. — Вот действительно, — тут же фыркает скучающий Матвиенко. — Вдруг. — Я подумал, а Арсу тут нужно что-то делать? Ну, ночь же, что-то по бару или по кухне? Вообще? — Тебе какое дело? — Да просто. Могу помочь, если надо. — А Арс где? — Спит, — губы Шаста растягиваются в улыбке, которую — Паша знает наверняка — он не контролирует ни капли. — Не хочу будить, но мало ли, что-то важное проспит. Давай помогу? Паше уже и самому интересно; жизнь хостела толком не замирает ни на минуту, — у всех постояльцев самые разные режимы существования, и ночь в общем баре нередко не менее активна, чем день, — когда-то Сергею приходилось нанимать целый выводок помощников, потому что они с женой не справлялись вдвоём, а детям их заведение было нахер не нужно; тот же Арсений не стремился появляться здесь чаще, чем пару положенных раз в год. А теперь — Паша не вполне понимает, как тут всё работает, — есть Арсений, ему иногда помогает Матвиенко, и, кажется, Попов упоминал, что та девчонка, Оксана, бывает на подхвате, — но этого не может быть достаточно. — Не надо ничего, — отвечает уже на общий вопрос Матвиенко, вразвалочку выходит из-за стойки и останавливается перед ними с таким видом, словно ему хочется как можно быстрее продолжить идти; наверное, действительно хочется. Паша не смеётся над ним только потому, что не хочет показаться совсем уж грубым перед Ляйсан. — Мы ж не касса, чтобы смену закрывать. Тут всё роботизированное. Кто-то чего-то захочет — он это получит. А если кого принять надо будет, Арс сам подскочит, на нём магия завязана. — Ладно, понял, я просто предложил. — Тебя тут и так слишком много, — заявляет Антону Серёжа с явной, простой какой-то совсем предъявой; ему приходится задрать голову, чтобы смотреть Шасту в глаза, но он не выглядит от этого меньше. Паше смешно лишь оттого, что у Матвиенко, похоже, где-то в душе живёт ворчливый дедок. Шастун и бровью не ведёт; облокачивается спиной о стойку бара и картинно разводит руками: — Ну я тут живу, получается, пока что. — Ещё как минимум месяц, — радостно подсказывает Паша, наконец почуявший развлечение; Ляйсан рядом с ним наблюдает за каждым из магов с немного снисходительным интересом, будто школьница смотрит на своих дурачков-одноклассников, поднимает бровь; она нравится Паше всё больше. — Вот радость-то, а, хвост? — Слышь, древний маг, — Матвиенко, насупившись, даже не смотрит на них, копается в каких-то заметках на зависшем перед ним голографическом экране. — Какой ещё месяц? — Нам, чтобы Шасту помочь, нужен месяц, — продолжает ухмыляться Паша; слышит, как притихший рядом Антон с трудом сдерживает смешки. — Если с него за это время ещё и обвинений не получится снять, то он точно тут на это время завис. Круто? — Да пиздец, — моргнув, Серёжа сворачивает экран, поднимает голову и ухмыляется вдруг в ответ. — Меня мамочка учила, что, если не хочешь видеть проблему, можно просто от неё уйти. Не сказав больше ни слова, техномант разворачивается и — действительно — гордо вышагивает прямиком к выходу из хостела; стоит двери за ним закрыться, Паша поворачивается к Антону. Они смотрят друг на друга пару секунд, и Шаст сдаётся первым, ржёт, сгибаясь едва ли не пополам. — Вот чего он… чего, — сквозь смех и судорожные вздохи пытается выговорить Антон, — чего до меня докопался опять? Я ж ему не мешаю. Просто вопрос задал. — Дай ему время, — спокойно улыбнувшись, Ляйсан соскальзывает с высокого стула, одёргивает платье. — Вы ещё подружитесь. — Прям горю желанием. — Поверь, ты был бы не против. Ладно, мальчики, я пойду отдохну. Антон вытаращивается, как ребёнок, как будто вампиров никогда не видал: — Ты спишь ночью? — Она сказала «отдохну», Шаст, — закатив глаза, Паша круто разворачивается на табурете, чтобы смотреть только на Ляйсан. — Ты здесь живёшь? — Когда в Москве — да. — А ты, — он медлит, сам не зная, почему, — надолго в Москве? — В это время года тут интересно, так что, — она бросает взгляд в потолок, будто раздумывая, но улыбка всё там же, живёт на её губах, — да, думаю, как минимум на месяц. Помахав им рукой, Ляйсан уходит к лифту; Паша, краем глаза уже заметив слишком довольную ухмылку Антона, не глядя показывает ему кулак. * Арсений просыпается в совершенно жуткие для себя одиннадцать утра, и первую минуту он в полном ужасе; когда встаёшь рано утром на протяжении десятилетий, любое отступление от привычки автоматически кажется смерти подобным; за это время в хостеле могло произойти всё что угодно. Но он прислушивается — и внешне, и внутренне, — понимает, что всё как-то очень подозрительно в порядке. Разве что — он в номере Антона, но самого Антона здесь нет. Обнаруживается Шастун, впрочем, в баре за одним из столов; он сидит, раскинув конечности по дивану, огромная футболка висит на нём, обнажая ключицы, большинство татуировок ничем не прикрыто. Он сидит не один. — Я тут бар открыл, — Арсений ещё подойти не успевает, а Антон уже вскидывает голову, сонно щурится, улыбаясь. — Сам, между прочим. Даже налил какому-то типу водки с тоником. — Всё сам! — с готовностью восхищается Арсений. — А типу — вот этому, что ли? Который со мной даже не здоровается? Собеседник Антона, возле которого остановился Арсений, наконец поворачивается, сбрасывает огромный капюшон: — Арсе-е-ений. — Счастье-то какое, — изобразив, будто смахивает пот со лба, Арсений немедленно оказывается в крепких объятиях поднявшегося с места мага, стучит кулаком ему по спине, прежде чем отстраниться. — Эдик, я уж думал, ты уснул сидя. — Ты же знаешь, Сень, я мало сплю, — Эд хрипло ржёт и снова садится, приглашающе похлопывает по свободному стулу; Арсений, отмахнувшись, опускается рядом с Антоном на диван, бросает на Шастуна внимательный взгляд: — Ты тоже, что ли, не спал? — Да как-то не хотелось, — Антон пожимает плечами, запускает пальцы в волосы, взъерошивает немного и забавно зевает. — С Пашей поболтал, потом он спать свалил, а я сел новости мониторить. Потом вот Скруджи вызвонил, а он оказался свободен. — Всё для вас, — ухмыляется Эд, неосторожно раскачиваясь на стуле. Он весь — как воплощение давно забытого старого, — драные во всех относительно приличных местах джинсы, тяжёлые ботинки, очередной какой-то чёрный балахон, переплетения татуировок на доброй половине открытых участков кожи, нарочитая хрипотца, настолько же нарочитая наглость в глазах, — Арсению должно быть спокойно при одном только взгляде на Эда, как на любого старого знакомого, с которым они в своё время всякого повидали; должно быть. Но вместо этого на Арсения нападает беспричинная, изнуряющая нутро тревога. Он привык доверять своей интуиции, хоть и близко не является ясновидящим или кем-то вроде, — просто как факт, — что-то случится. Что-то уже происходит. Вздохнув, Арсений старается побыстрее списать свои ощущения на то, что у рядом сидящего Антона, вообще-то, уже и так происходит много чего; Антон реагирует на его вздох быстрым обеспокоенным взглядом, и на душе становится ощутимо легче. — Так, — Арсений силится улыбаться, — и что там в новостях? — Ну, Шеминов своё дело знает, — вдруг смеётся Антон. — Там столько всякого, я аж прихренел, пока смотрел. По всем ток-шоу как будто повестка прошла, гости меня так обсуждают, я прям сам себя несчастным и обездоленным почувствовал. Типа, про меня до этого года никто даже не слышал, и с чего «какая-то там полиция» взяла, что можно просто так называть честного человека главным подозреваемым, ещё и охоту за головами объявлять. Какие-то старые штуки подняли, мой оксфордский диплом, работу с магическими детьми, дохера всего. Разговоры-разговорчики. Но вроде как шумиха в комментариях идёт, народу интересно, зря меня обвиняют или не зря. — Теперь всем будет интересно. До Италии тоже донеслось, — Арсений вскидывает брови, глядя на Эда, и тот пожимает плечами. — У нас там этот Сафронов был довольно популярным в узких кругах. Типа, у старых поклонников Ватикана. Его там щас очень все жалеют, как же, минус один противник магии. Короче, наживу все заглотили, кому надо. Сафронов был против магии, и маг его убивает, ага, — сочувственно поглядев на Шастуна, Эд допивает содержимое своего бокала; Арсений, параллельно прикидывающий, что нужно успеть сделать за день, даже не стебёт его на предмет утреннего пьянства. — Не повезло тебе, братан. * Ближе к вечеру в хостеле появляется Стас Шеминов. Антон видит его впервые — вживую — и никак не может составить толкового первого впечатления; у Стаса тёмные волосы и глаза, большой нос, немного торчащие уши, задумчивый взгляд, и он действительно совсем молодой, — года тридцать два или тридцать три максимум, — он, в конце концов, человек; в пока не успевшем надоесть Антону баре Шеминов выглядит абсолютно чужим по многим параметрам. Но есть в нём нечто такое — уверенность, что ли, — то, что есть с избытком в Оксане и Скруджи, но, по наблюдениям Антона, недостаточно присутствует в Серёже или даже в нём самом, наплевать на возраст и опыт, — и Антон, наверное, понимает, как Стас в свои годы умудрился добиться баснословного влияния на, кроме шуток, мировой политической арене. Европейской — уж точно. Стас требует подробного рассказа не только о случившемся с Антоном на прошлой неделе, но и о его прошлом; говорит, что для планирования дальнейшей стратегии по работе со СМИ ему необходимы любые мелочи, способные склонить в сторону Антона мнения как публики, так и хоть каких-то людей, по-настоящему что-то решающих. Он записывает весь разговор, пообещав, что любые файлы, хранящиеся в его базах данных, автоматически шифруются, и Антон как-то сразу и без вопросов верит ему; Стас деловитый, но не карикатурно деловой, он задаёт нужные вопросы и практически не торопит. С ним удобно. — У меня язык отсох, — жалуется Антон подошедшему в какой-то момент Арсению; Эд, успевший познакомиться с Серёжей и Оксаной, давно умотал с ними куда-то в центр, и последние часа полтора Антон только и делал, что рассказывал о себе. Он как-то не думал никогда, что уложить в слова восемьдесят восемь лет жизни, даже если выбирать из них только то, что поможет положительной характеристике, окажется так сложно. — Это нереально. Как вообще люди интервью дают? — Ты отлично справляешься, — усмехается Стас, кивает опустившемуся на соседний стул Арсу и вновь переключает внимание на Антона. — По крайней мере, ты готов к диалогу, даже сложному, а в моём случае это многого стоит. Знал бы ты, какие попадаются клиенты. — Расскажи? — Паша всегда говорит, что любопытство у Антона абсолютно ребяческое, и он никогда даже не пытается спорить; Стас, впрочем, качает головой: — Тайна. — Как врачебная, — Арсений хмыкает. — Только Стас действительно никому ничего толком не рассказывает. Почти никогда. Я вот не понимаю, почему. Хотя нет, понимаю, конечно, но я тут столько лет провёл с обетом на языке, не имея реальной возможности некоторые вещи сказать… Кстати! Совсем замотался, Стас, не объяснил же тебе ничего. Историю о Соболеве Антону второй раз слушать не хочется; зевнув, он трёт кулаком правый глаз, перебивает, пока Арсений не успел толком начать: — Я пойду подготовку начну. Арсений вскидывается беспокойно: — Помочь? — Не надо. — Тебе колдовать много нельзя, мы же уже определили. Ему бы раздражаться — Арсений смотрит на Антона с, как тому кажется, не в ту сторону направленным волнением, и Антону совершенно не нравится находиться в этом положении, как будто он внезапно лежачий больной, за которым круглосуточно нужно ухаживать, а Арс заделался волонтёром, — но волнение Арса даже немного приятно. Странно, — в мире, где всем друг на друга по большому счёту насрать, — но приятно. Интересно, что случается, если Арсений берётся кому-то помочь, обязуется, по сути магический контракт подписывает, а потом — у него не выходит? Случается ли что-нибудь? — Потом подойдёшь, значит, поможешь, — по-царски махнув рукой, Антон улыбается. — Ребята, опять же, вернутся. — Кстати, где Воля? Весь день его не видел. — Ооо, — улыбка Антона становится шире; Паша занят делом. — Он Ляйсан повёл в какой-то новый планетарий. Стас фыркает; Арсений смотрит на Антона странно: — Он же в курсе, что она солнце спокойно переносит? Серёга ей защиту, кроме кольца, ещё в смарт-часы давным-давно запихнул. Нихрена себе, между прочим; Антон до сих пор плохо понимает, как работает магия техномантов, взаимодействующая с тем, что никаким образом не связано ни с чем природным, и технические выкрутасы Матвиенко кажутся ему чем-то совсем космическим. Тем более, что, по словам Арса и Оксаны, — раз уж сам Серёжа с Антоном всё ещё не горит желанием общаться, — хвостатый — самородок по сути. Большинство техномантов на данный момент ещё даже до пубертатного периода не добрались, и Матвиенко колдует экспериментально; учился — практически всему — самостоятельно. Охренеть же можно. — Ой, он в курсе, — ржёт Антон. — Сам мне об этом ещё ночью рассказал. Ну, они с Ляйсан притворяются, я так понял, что она ему этого не говорила. — Романтика, — одобрительно кивает Арсений, — понятно. Искреннее довольство Арсения Антон больше чувствует, чем видит, потому что внешне ничего не меняется, только эмоция — в чистом виде — пронизывает вдруг Антона с головы до пят; Шеминова, судя по его вскинутым бровям, тоже. Антон ждёт едких комментариев, — Паша, в конце концов, десять раз повторил накануне, что времени у них не так много, дела важные, и отвлекаться он вообще не собирается, — но никаких комментариев не поступает. Антон думает: Арс, всё-таки, хороший друг. * Как только Шастун уходит искать на втором этаже помещение, которое несколько часов назад было создано специально под всё, связанное с ритуалом, Арсений вводит Стаса в курс дела насчёт Соболева и обета; в который раз сетует на то, что Антон вляпался по самые уши совершенно безвинно. Стас вдруг улыбается: — Хороший он. Молодец. Он говорит это с отеческим каким-то одобрением, отчего Арсению смешно; как раз Стасу Антон годится хоть в отцы, хоть в дедушки, но, — видимо, сказываются обманчивая внешность и искрящаяся ребячливость, пробивающаяся во взгляде Антона по несколько раз за час, — динамика каким-то образом вышла обратной. Арсений и сам продолжает раз за разом попадаться на эту удочку; каждый раз приходится напоминать себе, что Шастун не прост как три копейки, даже если почему-то хочет — или привык — таким казаться. Вот сейчас, например, Антон в одиночку стартует подготовительный этап сложного ритуала, что требует не только магических затрат, вспомогательных ресурсов и сноровки, но и сосредоточенности, которой в Шасте на первый и даже второй взгляд вообще нет. Арсению хочется быть сейчас с ним там, на втором этаже; своими глазами убедиться, что не случилось ещё ни обмороков, ни носовых кровотечений, ни ещё чего-нибудь похуже. Но — нет. Дела, дела. — Ему потом скажи. Мне кажется, ему приятно будет. — Конечно, — отмахивается Стас. — Давай лучше вот о чём. У меня есть подозрение, что Соболев меня наёбывает. — Конкретно тебя? — Скажем так, любого, кто вздумает за ним следить. Не уверен, что он в курсе насчёт моего участия — если не знает о наших с тобой контактах, конечно. — Не знает, — уверенно мотает головой Арсений, — если он всё это время не следил за мной, — он морщится. — Ха-ха. Но он не следил, я бы знал. — Точно. — Точно-преточно, — криво усмехается Арсений. — И мне не нравится, что в последнее время во мне сомневается каждый второй. Я, конечно, даю повод, но… — Я просто уточнил. — А это не к тебе замечание, — вздохнув, Арсений призывно вытягивает руку в сторону, приманивает к столу тележку на колёсиках, заставленную чашками и вечно горячим кофейником. — Это так, в целом. Ладно, и что там? — Всё слишком гладко, — вытащив свой датчик из кармана, Стас бросает его на стол, бормочет что-то, разворачивая тем самым голографический экран; вытянув палец, Стас открывает папку с рабочего стола, затем — какой-то совершенно дикий по содержательности документ. — Вот смотри, его перемещения с тех пор, как мы начали за ним следить. Улицы, транспорт даже разный, кафе, правительственные штабы, пара жилых домов. Одно и то же каждый день пока что, ничего толкового. — Что за дома? — бормочет Арсений, пробегаясь взглядом по спискам. — Я проверил. В одном живёт эфэсбэшник, который курирует его как консультанта по магии, ну, и тебя тоже, этот, как его? Запашный. Это в любом случае объяснимо, тем более, что Соболев консультирует дело Антона. — Ничего не объяснимо, — хмурится Арсений. — Я к Эдгару никогда в жизни домой не заглядывал. У него кабинет огромный, как будто он что-то у себя компенсирует, на кой-чёрт ещё в квартиру наведываться? — Оксана к нему завтра на приём записалась, — тут же кивает Стас. — Попробует прощупать. — Во-от. Вот тут Илья точно узнает, что ты замешан. — Думаешь, Запашный ему каждую встречу сливает, с чего бы? Арсений поджимает губы: — А думаешь, нет? Может, Соболев ему так же мозги заморочил, как следователям, если не хуже. — Посмотрим. В любом случае, он узнал бы, если ещё не в курсе. Меня и так ежедневно теребят с просьбами дать комментарий, мол, моё мнение по «самому громкому преступлению года» всем ужасно важно. Долго отмалчиваться не смогу, у нас же все прошаренные теперь, на отмазки не ведутся. А тема с Шастуном пока ещё горячая, как пирожки. Арсений улыбается, подливая им обоим кофе: — Голодный? — Потом, — Стас потирает переносицу, благодарно кивает в ответ на придвинутую к нему чашку. — Дальше смотри. Во втором доме не живёт никого примечательного. Кросс-поиск ничего не дал, но теоретически Соболев может знать вообще любого из жителей, это так сразу не определишь. Я тебе список скину сейчас, будет время — посмотри сам. Может, узнаешь кого. Я с чего вообще начал-то: даже эти походы в гости, или что он там творит, не совпадают ну хоть с той же ситуацией в Бразилии. Соболев в тот момент вообще в кафе сидел. Так что где-то он меня наёбывает, причём с самого начала. — Ты дома за ним как следишь? — Да как обычно, — Стас пожимает плечами, обыденность его поведения у иного человека вызвала бы ужас, учитывая то, о чём он на самом деле говорит. — Постоянных камер нет, пришлось бы лично приходить, а я к магу в дом даже Оксану просто так не пошлю, надо готовиться. Но квартирка же умная, как у всех — так что тепловые и все прочие датчики исправно реагируют. Мы знаем, когда он дома и не сваливает ли втихаря, этого пока достаточно. — Угу, только если он там, не знаю, котят мучает, ты так и не поймёшь. — Есть наружное наблюдение, Арс, ты самый умный, что ли? Жучки с камерами, новая модель, летают себе у него за окнами, сейчас как раз самая погода, никто внимания не обращает. По крайней мере, он на них даже не смотрел. — Я самый умный, — не может не отметить Арсений, раз уж речь зашла. — Ну хорошо, я понял. От меня сейчас нужно что-то? Если нет, то я пошёл нам всякие примочки для ритуала добывать. — Не нужно, пошли, с тобой выйду, — допив кофе, Стас уже поднимается. — А то на меня тут уже из одного угла косо смотрят. — Ну ты ж у нас представитель репрессивного большинства. — Я вон тех оборотней в чём-то ущемляю? — Не спрашивай, — Арсений, хмыкнув, поднимается тоже, оглядывается на упомянутый Стасом стол, за которым удобно расположилась компания не желающих съезжать оборотней; самый жилистый и — на практике доказано — стремительный из них, Смирняга, скалится, машет Арсению рукой. — Эти считают, что и я их ущемляю и подавляю. Кровати, видите ли, неудобные, как будто им не всё равно на самом деле, где спать, — приобняв Шеминова за плечи, Арсений увлекает его к выходу. — А про Илью я ещё мозгами пораскину, как он может обманывать слежку. — Если он это делает. Какие все оптимисты вокруг стали, надо же; Арсений вздыхает, открывая перед Стасом дверь: — Он это делает. * Прогулка до парочки сохранившихся в Москве магических аптек неожиданно затягивается. Эд успевает отзвониться и сообщить, что вернулся в хостел, обнаружил Шастуна слишком сильно погружённым в дело и сменил его, — почти насильно, по словам Эда, «выпер нахуй, пусть отдохнёт», — посоветовав заняться чем-нибудь ещё, желательно — не включающим в себя колдовство. Эд бывает очень понимающим, когда захочет. Среди покупок, к счастью, пока нет ничего уникального или особо ценного, так что Арсений перемещает пакеты магией прямиком к Эду, не боясь что-то испортить, и идёт до хостела пешком. Тем более, что вечер хороший; сегодня премьерный день сразу десятка сериалов, и на улицах до смешного пустовато, — народ на пару часов прикован к экранам, — только кучка ярко одетых подростков подбегает к Арсению почти в самом конце пути. Они оказываются не местными, спрашивают дорогу до ближайшего клуба, где нет строгого фейс-контроля; неизвестно, почему Арсений показался им знатоком местной нелегальной клубной жизни, но он подсказывает, — почему бы и нет, — и ребята, явно уже более чем подвыпившие, даже зовут его с ними потусить. Искренне недоумевают, когда Арсений говорит им, что староват для будничных рейвов. Бар встречает Арсения живой музыкой. Он поначалу даже не понимает ничего; тихо прикрыв за собой входную дверь, останавливается на пороге, оглядывается, никем не замеченный, — кто-то сдвинул большую часть столов, стулья и кресла развернул в одну сторону, так, чтобы смотреть на сидящего прямо на барной стойке Антона, одухотворённо бренчащего на старенькой гитаре, которую Арсений узнаёт далеко не с первого взгляда. Точно; Журавлёв же вчера снова вернулся. Димка Журавлёв больше всего всегда напоминал почему-то Арсению Колобка из сказок, низкий, крепко сложенный, улыбчивый, добрый, немного несуразный и смешной до одури; по нему не скажешь, что он умбракинетик, манипулирующий тьмой и умеющий перемещаться через тени. Что-то в этой мысли — о тенях — цепляет Арсения, но думать сложно, когда Шастун прямо напротив него увлечённо перебирает струны, аккомпанируя уместившемуся рядом с ним Журавлю. Лёгкая улыбка играет на губах Антона, он ритмично качает головой, пока Димка надрывается высоким голосом: — То прыгаю, то стою, то прыгаю, то стою, до небес достаю… Собравшиеся постояльцы аж притихли, совсем нетипично, сидят себе, слушают; отчего-то именно нехитрые напевы Журавлёва всегда действуют на людей именно так. Есть в этом своя магия, — то, на что даже Арсений, как творец, повлиять по большей части не может, — нечто естественное, привлекательное именно своей простотой. — Тебе грустно и мне чуть-чуть. Я ни с чем пришёл, не хочу ни о чём просить… — Журавль поёт самозабвенно, светит улыбкой на весь бар, мотает головой, перемигивается с кем-то; встретив взгляд Арсения, оживлённо машет ему, и Арсений машет в ответ. — Весело тут у тебя, — голос наверняка ухмыляющегося Паши раздаётся вдруг у Арсения прямо над ухом; незаметно подошедший Воля останавливается плечом к плечу с ним и скрещивает руки на груди. Покосившись в сторону, Арсений замечает внимательно следящую за недоделанными музыкантами Ляйсан. — Вспомнил, что тут бывало хорошего? — негромко интересуется Арсений. В противовес Димке, Антон прикрывает глаза, словно в себя уходит, только пальцы двигаются быстрым перебором, да ещё головой продолжает покачивать. На нос сползают небольшие круглые солнечные очки с зеркальными стёклами, губа закушена; Антон начинает длинный проигрыш, песня Арсению знакома, и он не выдерживает: вскидывает руки на дирижёрский манер, быстро, по наитию колдует, создавая возле Димы и Антона зависающие в воздухе полупрозрачные инструменты, — бас, тромбон, баян, просто иллюзии, на самом деле, подчинённые одному только делу, — музыка из них льётся вполне реальная, подстраиваясь под Антона; тот удивлённо распахивает глаза, сбивается всего на секунду, поднимает голову и — как и многие другие, не ожидавшие внезапного аккомпанемента — находит взглядом Арсения. Улыбается — как-то невозможно хорошо. Тепло его сосредоточенного взгляда заставляет Арсения забыть обо всём, по крайней мере на мгновение; затем Паша отвечает наконец, голос у него отчуждённый, задумчивый совсем: — Вспомнил. — И раз, два, три!.. — не позволяя Арсению ответить (было бы что), весело командует Журавль, и Антон, незнакомо усмехаясь, присоединяется к последнему припеву настолько же весело, они орут уже оба больше, чем поют, никакие не гении музыки, но всем плевать — и им тоже: — То прыгаю, то стою! До небес достаю! Смотреть, смотреть, смотреть — всё, чего Арсений сейчас хочет. И слушать. И дотронуться. Позабыв о Паше, он медленно идёт вперёд, лавируя между хаотично расставленными стульями, подбирается к барной стойке; Антон заканчивает внезапно, последним резким аккордом, болтает ногами, смотрит на Арсения сверху вниз: — Димас вот гитару подогнал. Познакомились и спелись, а Арсения пару часов всего не было; ну ничего удивительного. — Как я мог не знать, что ты играешь? — Когда бы ты узнал? Да и я не играю, это так, баловство. Последний раз инструменты в руки брал где-то на квартирнике в Лондоне. Эд там был, можешь у него спросить, я бухой был, мало что помню. — Не хочу спрашивать, — развернувшись, Арсений опирается руками позади себя, запрыгивает на стойку, садясь рядом, призрачные инструменты исчезают, словно и не было их; Журавлёв, на секунду отвлекаясь от разговора с подошедшим к нему Позовым, тянет к Арсению загребущие руки, привычно вопит: — Арс, золото ты! Как мы тебе? Классно? — Соскучился? Вчера вечером виделись, — смеётся Арсений, его смеху вторит отклонившийся чуть назад Антон, уложивший гитару на колени. — Вы мне — супер. — Какой ты хороший, — умилившись, Димка уже отворачивается обратно; взгляд у Антона сияющий, в нём — смех и что-то ещё, плохо уловимое даже для эмпата, неуверенное немного. — Не хочу спрашивать, — повторяет Арсений, возвращаясь к прерванному разговору, задумчиво проводит пальцем по прикрытому безразмерной толстовкой плечу Антона, до шеи и обратно. — Сыграй ещё. — На твой страх и риск, — предупреждает Шастун, но долго уговаривать не надо, он уже перехватывает гитару удобнее, смеряет Арсения долгим взглядом из-под не до конца прикрывающих глаза очков. — Пожелания, музыкальный ценитель? — Мне всё нравится, — Антон, рассеянно что-то принимаясь наигрывать, недоверчиво хмыкает, но Арсений говорит честно. В эту секунду — да.