между руин

Для всех существ, живущих дольше обычного по человеческим меркам, рано или поздно общепринятая концепция времени начинает терять своё значение. Когда реально прожитые тобой годы не слишком соотносятся с внешним видом и внутренним мироощущением, — когда за целое десятилетие может не произойти ничего примечательного, но ты не переживаешь, потому что знаешь, что впереди — ещё целый век, который ты проживёшь полным сил, — пара несчастных недель в конечном счёте не должны вообще ничего значить; так, пыль под ногами, что-то вроде аналога нескольких минут для не одарённых магией людей. Пара несчастных недель не должны быть даже заметны толком, но Антон — впервые едва ли не с шестнадцати лет — проживает их по полной программе; чувствует — каждый миг, запоминает — каждый момент времени. Арсений напрягается из-за этого; только на исходе второй недели — если брать за точку отсчёта ту записку Соболева с просьбой помочь — объясняет, что эти ощущения внутри Антона кажутся ему недобрым знаком, как будто Антон чувствует, что его личные часы очень скоро остановят ход. Арсений впервые не реагирует ни на шутки, ни на касания; ухмыляется недобро, говорит: я не хочу за тебя переживать, не хочу переживать так; говорит: я знаю тебя две недели, а потерять могу на всю жизнь. Арсения прорывает на эту откровенность как-то совсем внезапно, во время очередного загруженного вечера в баре, когда его внимания требуют сразу пара десятков разнообразных людей, существ и дел, а Антон не требует, — сидит себе за барной стойкой, упорно изучая все найденные по теме проклятия книги в попытках найти хоть что-то новое и обнадёживающее, периодически делает глоток-другой порекомендованного Пашей стаута; Антону не кажется, что он чувствует нечто особенное, выходящее из ряда вон, но Арсений — на то и эмпат, чтобы ловить вещи, которые сам Антон никогда не поймает. Арсений ловит, и подходит к нему, и говорит всё это и ещё немного больше; у него вид такой, будто слова клещами вырывают, а Антон ведь не просил ни о чём. Ни о словах, ни о переживаниях, ни о помощи — осознанно — не просил изначально; любому другому Антон бы уже ответил, любого другого отбрил бы, пресёк эту хрень сразу, потому что Арсений прав — прошло две недели всего лишь, неважно, сколько всего у них вдруг оказалось общего за плечами; на их жизненном пути это время не должно ничего стоить. Любого другого — но не Арса; Антону иногда кажется, что Арсу он никогда ни слова плохого не сможет сказать, даже если вдруг почему-то захочет это сделать всерьёз. Что-то вроде обета молчания, только добровольного, когда мысль пропадает, не успев сформироваться, не доходя до реальных слов или действий. — Я никуда не денусь, — отвечает Антон ещё час спустя, когда замотанный Арсений возвращается к нему, лениво взмахивая рукой по пути на грязные бокалы, вмиг ставшие чистыми. — Ты от меня так просто не избавишься. Арс мнётся, глядя на него; это непривычно и не идёт ему, но Антону всё равно, если честно, потому что Арс говорит: — Если выживешь, — он смотрит так требовательно, что за настойчивым взглядом Антон не придаёт значения весу слов, — останешься? Антон вновь не успевает ответить сразу; под боком у него нарисовывается Скруджи, бухой и счастливый. Скруджи остался в хостеле — как прибыл неделю назад, так и завис, словно так и должно было быть всегда; заобщался, похоже, со всеми постояльцами вместе и по отдельности, и теперь делит своё время между подготовительными этапами ритуала и банальной нажираловкой по ночам. Эд приобнимает Антона за плечи, но взглядом буравит Арса, и по глазам становится ясно сразу, что слышал он достаточно: — Ты ёбу дал, старик? Арсений, моргнув, хмыкает: — В чужие разговоры без мыла влезать тебя кто научил, Эдик? — Без мыла куда-то влезать — это к тебе, мэн, — хрипло хохочет Скрудж, отпускает Антона, наваливается на стойку грудью, скрещивает перед собой руки. — Хуйни не говори, а? Иначе мы тут зачем стараемся? «Если выживешь», у тебя чё, с головой как, Арсений? — Сказал человек, который никогда в жизни никого не терял, — откликается Арс с едким, явным сарказмом, не пытается даже его скрывать, как Эд не пытается скрывать тут же нахмуренные брови. — Тебе напомнить?.. — Воу, стоп, — вскинув руку, Эд машет пальцем у Арсения перед носом, и тот шутливо отмахивается, но в выражениях их лиц слишком мало шутки; Антону остаётся только наблюдать — и быть готовым разнимать, если что. Он не знает и трети истории жизни Скруджи, никогда не заглядывал глубже, чем ему позволяли; а вот Арсений, похоже, осведомлён достаточно, — как, в принципе, практически обо всём, на что в окружающих можно надавить, — Антон уже успел заметить. В глазах Антона — в целом — это качество Арсения, скорее, плюс; но прямо сейчас Эд уже смотрит на Арса не то что волком, — зверем, кем-то куда более хищным, — и Антон садится прямее, не желая пускать эту из ниоткуда возникшую ситуацию на полный самотёк. — Что? — Во-первых, Арсений, я тебя люблю, но пошёл нахуй, — щёлкнув пальцами, Эд опускает руку, принимает прежнее положение, не отрывая взгляда от лица Арса. — Во-вторых, бля, ты сравнивать будешь? В-третьих, прежде чем Шаста сравнивать с Даной, проживи с ним бок о бок двадцать ебучих лет. Бок о бок, нахуй, в каждую битву двадцать лет повыходи, потом поговорим. Шаст, тебя тоже люблю, без обид. — Я даже не знаю, кто такая Дана, — бормочет Антон, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, но миротворцем он никогда не был; благо, и Эд, и Арс выглядят больше уставшими, чем агрессивно-воинственными, — о чём речь, братан. Арсений, поджав губы, отворачивается, занятый подошедшим к нему зачем-то Матвиенко; он больше делает вид, чем слушает, Антон это видит, но сделать ничего не может, — попробуй пойди Арсу наперекор, когда тот вздумал что-то изображать. — Дана — моя сестра, — хрипит Эд нежданным, в общем-то, ответом, и Антон поворачивается к нему всем телом, не забывая поглядывать на Арса. — Названая. На крови братались, — повернув правую ладонь вверх, Скруджи демонстрирует один из своих шрамов, к которым привыкнуть не сложнее, чем к его татуировкам, шрам широкий, глубокий, от безымянного пальца наискосок практически до запястья, — прикинь? Как дети. Ну мы тогда детьми и были. Нихера не врубались, как жить. — И как жили? — Да как придётся, — ухмыляется Эд. — Но охуенно, Антох. Охуенно. На месте вообще не сидели. Нас когда Стэн впервые встретил… А, ты ж не знаешь, кто это… — Знаю, — торопливо перебивает Антон. — Арс рассказывал немного. — Конечно, — Скруджи почему-то хмыкает. — Ну вот, короче, когда впервые увиделись, он сразу сказал, типа, признал в нас своих. А Данка такая была, мелкая, хрупкая, меня вполовину ниже, ну смешно, бля, но в ней жизни — больше, чем во всём этом городе ебучем. Била через край, энергия — крышу сносило. Магия с электричеством. И голосом ещё могла… как сирена какая-нибудь. А иногда так улыбалась, малышка, и я стою, смотрю и думаю — ну ничего ж не страшно, — он ухмыляется опять, ещё пьянее, чем раньше. — А потом её проклял один хер. Я ему башку снёс, конечно, но уже поздно было. Проклятие типа твоего, только быстрее подействовало. Её прям корёжило, выворачивало, нахуй, и меня вместе с ней. Антон забывается в какой-то момент, теряется в низком голосе Эда, в его монотонном, печальном переживании прошлого; потому — вздрагивает, когда чувствует вдруг лёгкое прикосновение к локтю и обнаруживает Арса, обошедшего в какой-то момент барную стойку, совсем рядом, сидящим на табурете чуть позади. Арсений, впрочем, на Антона не смотрит; опустив голову, разглядывает что-то невидимое и явно не существующее на полу, и Антон кладёт руку ему на колено машинально; осторожно спрашивает зависшего Скруджи: — И ничего не?.. — Не помогло, — резко мотает головой Эд. — Нихуя. Я пробовал по-всякому. Привлёк всех, кого мог. Арсений вот, — он угрюмо кивает Арсу, — тоже пытался. Держал меня, пока я истерил. Сила в слабости, не к месту думает Антон; Эду об этом всём говорить словно бы ничего не стоит, — даром что годами молчал, — потому что от себя он при этом ничего не отнимает. Вся его сила, вся стойкость, — вместе с тоской и горькой любовью, которую Антон легко считывает с одной только его изменившейся в процессе рассказа позы, — остаются при нём, сидят как влитые. Эд как будто говорит — голыми фактами — что случиться может любая херня; никто не застрахован. Антону от этого страшнее, чем от каждой секунды прошедших недель. — Так вот не думай, что я не понимаю, — продолжает Эд чуть громче, ещё размереннее; Арсений вскидывает голову, Антон быстро оглядывается на него. — Я понимаю. Но не смей сравнивать две недели и двадцать лет, даже если тебе от любви башню тут сносит. Антон открывает рот, но не знает, что сказать; Арсений слова находит, но звучат они странно: — От какой любви, Эд? — От обычной, — запрокинув голову, Эд коротко смеётся. — Скруджи уже дедуля, но не слепой. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Да это ты не врубаешься, — рубанув рукой воздух, Эд спрыгивает с табурета. — Ты, Арс. Пока не успел привыкнуть, что человек рядом с тобой и никуда не денется — радуйся, бля. Не нагнетай этой херни. «Если», «если», бля, как попугай. Арсений смотрит куда-то ему в плечо: — Некоторые вещи лучше озвучивать сразу. — Если б я всё озвучивал, что думал, ты бы мне психотерапевта нанял или сам бы полез копаться, — протянув руки, Скруджи хлопает сразу обоих, Антона по левому плечу, Арса — по правому. — Хотя ты и так знаешь. Телепат, чтоб тебя. Поймав по пути Серёжу, Эд увлекает его за собой куда-то вглубь бара; Антон разворачивается к Арсению, не убирая руки с его колена: — Он загадками начал говорить под конец, нет? — Нет, — поджав губы, Арсений встречает его взгляд будто бы с трудом. — К сожалению, нет. И, Шаст… — Не заморачивайся, — перебивает Антон. В его понимании, любовь — не то, о чём вообще нужно говорить; она или есть, или её нет, хоть две недели, хоть два года, хоть двести, и слова не решат ничего, не эмпату-Арсению ли знать? Антон не хочет, чтобы разговор, если он вдруг случится, родился из случайной провокации; он хочет… Да бля, жить он хочет. Жить — и быть здесь. Он смотрит на Арсения, не скрываясь, всем собой нараспашку, чтобы тот считал всё это, услышал, но не ушами. Арс, быстро кивнув, смотрит на Антона теперь уже неотрывно; подавшись вперёд, целует вдруг, — внезапно, как будто решился и боится, что передумает, это снова нетипично для него, но Антону всё равно, — целует, не поднимая рук, не касаясь больше никак, только губы к губам. Вокруг шумно, и Антон ничего не слышит. * Эдуарду стоит, пожалуй, сказать спасибо: после того разговора с Арсения вновь слетает напавшая было на него лишняя драма. На всех остальных — будто и не нападает вовсе; с первого появления Шастуна в Москве проходит три недели, и жизнь вокруг Арсения кипит активнее, чем за последние лет эдак пятнадцать-двадцать. Паша мотается — не без помощи Оксаны — между Москвой, Нью-Йорком и Лос-Анджелесом, жонглируя собственной подготовкой к ритуалу, дежурными визитами к занятом зельями Илье Макарову и обязательствами перед американскими школьниками. Кроме того, он пытается сработаться со Скруджи, что получается с обеих сторон на диво легко; они плохо знакомы, но Паша как-то сразу берёт с Эдом едва ли не отеческий тон, а тот почему-то позволяет; Антон пару раз, понаблюдав за ними, громким шёпотом радуется, что Паша наконец нашёл себе ещё более татуированного и долбанутого, чем сам Антон, питомца. Стас, не преуспев в своих попытках обнаружить истинные перемещения Соболева, преуспевает во всём остальном; общественное мнение потихоньку склоняется на сторону схоронившегося в хостеле Шаста, и дело, в общем-то, только в том, что Белый со всеми своими следовательскими товарищами продолжает реагировать пустым взглядом на любые упоминания Соболева в контексте дела об убийстве, а идей насчёт того, как изменить эту ситуацию и не нарушить Руслану ненароком психику, у Арсения всё ещё не имеется. Самого Арсения бросает туда-сюда; к его обычным делам, помимо своих и чужих забот, добавилась с некоторых пор и достаточно глобальная проблема Шастуна, но и без Антона его дёргают в разные стороны. То Позов, вздумавший отправиться в бесцельное путешествие по Восточной Европе, нарвётся на драку с собратьями по клыкастости; то Журавлёв канючит, утверждая, что проиграл в Вегасе в казино «совсем-вообще-совсем не специально»; то кто-то из магических детей в его классе слишком резко реагирует на шутку товарища, и Арсению приходится тушить локальные пожары; то наступление полнолуния превращает и без того нестабильную компанию живущих в хостеле оборотней в бомбу замедленного действия, — Смирняга, рыча из-за спины своего вечного друга с чудесным прозвищем Бандерас, обкладывает отборным матом в ту ночь каждого, кто попадается ему на глаза, и запереть в номере его удаётся лишь с помощью технических штучек Серёги. Среди всей этой — привычной и не очень — суматохи Арсений, к стыду своему, пропускает момент, когда Антону становится совсем плохо. Они проводят рядом друг с другом по крайней мере половину каждого дня и ночи, все целиком, — Антон так и не настаивает на полноценном сексе в традиционном его понимании, только смотрит со всё большим любопытством, но и без этого Арсений успевает за последние недели изучить его, кажется, целиком, насколько это возможно, — не максимально, но близко, — Арсений, в конце концов, смотрит на Антона постоянно; знает, где тот находится в любую секунду. И всё равно — упускает. * До самого ритуала, после всех подготовительных этапов, остаётся немногим больше недели; Шастун всё чаще раздражается, понимая, что его участие в происходящем должно оставаться минимальным, раз уж так случилось, что магию ему толком использовать нельзя, но присутствует всегда, если не вовлечённым, то наблюдателем; Арсений полагается на его какую-никакую разумность и перестаёт неусыпно следить за тем, чем именно Антон занят. Вскрик со второго этажа — несмотря на звукоизоляцию отведённой под ритуал комнаты — Арсений слышит прекрасно. — Оксан, — только и успевает выдавить он, поймав взгляд стоявшей совсем рядом с баром девушки; получив понимающий кивок, срывается с места. По лестнице Арсений едва ли не взлетает, как пересёк коридоры — и вовсе не помнит; осознаёт себя лишь когда дверь в нужную комнату захлопывается за ним, отсекая внешнее от внутреннего; Антон — на полу, неподалёку от заранее вычерченной Эдом пентаграммы, бледный, едва дышащий, глаза закрыты. Он в сознании — это Арсений ловит сразу; не то чтобы от этого было спокойнее. Упав на колени возле Антона, Арсений кладёт ладонь ему на лоб, быстро — больше въевшейся привычкой — оглядывается. Ничего необычного; только рядом с Антоном, у ног, валяется раскрытый на середине фолиант, в котором Арсений не узнаёт ни одну из книг, которые они использовали когда-либо для подготовки к снятию проклятия. Вслушиваясь в слабое дыхание Антона, он нетерпеливо вытягивает перед собой свободную руку, приманивая книгу; когда та зависает в воздухе, Арсений, едва успев вчитаться в убористый текст, протяжно чертыхается сквозь зубы. — Шастун… Антон, чтоб тебя! — в противоположность тону, большим пальцем Арсений ласково ведёт по брови Антона, растерянный больше, чем когда-либо за последнее время. — Ты что творишь, дурень? — Заебало всё это, — выдавливает вдруг Антон, не открывая глаз; медленно, будто с трудом подняв руку, он обхватывает окольцованными пальцами запястье Арсения, сдвигается чуть ближе, едва заметно, но Арсений уже понимает, подаётся навстречу в ответ, сокращая и без того малое расстояние между ними настолько, чтобы Антон, повернув голову, упёрся лбом ему в колено и тихо вздохнул. — Всё это. Арс, ты извини, я… Ну не могу я просто так сидеть. — Что-то случилось? — Да нет, всё как обычно, ты что. — Что-то конкретное, Антон? — Стас… Приходил с утра сегодня же, — Антон говорит с таким трудом, что Арсений сто раз успевает пожалеть о том, что заставил его вообще открыть рот. — И мы обсуждали эту херню. Что, ну, про судью… Судья, которого предварительно назначили ответственным за гипотетический суд с Шастом в качестве обвиняемого, — который в последние несколько дней успел, пусть и не очень публично, выразить своё однозначное мнение насчёт того, что нельзя спускать на Антона Шастуна всех собак, не разобравшись, — был убит этим утром, а Соболев, по данным Стаса, в момент совершения этого преступления находился у себя в квартире. Арсений складывает два и два быстро, как прилежный школьник; книга, которая валялась рядом с Антоном, посвящена поисковым и следящим заклятиям. — Как ты искать-то его собрался, несчастье? — вздохнув, Арсений повинуется безмолвной просьбе Антона, потянувшего его за запястье, вытягивает ноги, приподнимает Шаста за плечи, осторожно перекладывая его голову себе на колени. — Я уж не спрашиваю — зачем. — Я следы его магии ещё с той записки помню. У меня всё вот здесь, — слабо ухмыльнувшись, Антон стучит пальцем себе по виску. — Надо было всего-то нужные строчки подобрать и сосредоточиться. — И?.. — И я слабак, который из-за этой хуйни не может нихуя, — не меняя тона, отвечает Антон; Арсений подозревает, что злости в его голосе нет только потому, что на неё потребовались бы силы, которых у Антона сейчас нет. — Только начал, наполовину успел, и голову вдруг… блин, обожгло… как петарду в башке взорвали. Я что теперь? Вообще колдовать нормально не смогу? — Тебе и так не стоило. — Ну одно дело, когда нельзя. Другое — не могу… Я видеть хуже стал. Арсения будто холодом обдаёт; до того поглаживающие Антона по голове пальцы замирают, запутываясь в слегка отросших волосах, и Арсений опускает недоверчивый взгляд на Шаста, который выглядит умиротворённым и немного — пугающе — неживым. — После того, как заклинание попробовал? — Последнюю неделю, — на резкий, злой выдох Арсения Антон только морщится слегка. — Ну чего? Не ослеп, просто, ну, не так остро. Пройдёт. — Я не заметил даже, — бормочет Арсений себе под нос; Антон слышит, улыбается вдруг: — Ну, тебя-то я, — вновь подняв руку, он ловит пальцы Арсения у себя в волосах, переплетает со своими, как будто так и надо; как будто нормально всё, хотя ничего, вот вообще ничего не нормально, — и так прекрасно вижу. Не глазами — так на ощупь. Вот и не заметил. — Ты головой ударился, когда тут падал, — решительно заявляет Арсений; ему кричать хочется, но не на кого. Не на Антона же — когда он вот такой? — Я буду думать так. Поэтому тебе всё прощается. — Думай так, — покладисто соглашается Антон. — Давай тебя на кровать переложим? — спохватывается Арсений, но Шаст опять морщится: — Не, тут хорошо. — Ладно, тогда расскажи, два метра идиотизма, есть ещё изменения, о которых мне стоит знать, кроме зрения? Что ещё ухудшилось? Мозг, всё ещё хочется заорать Арсению, мозг у тебя явно ухудшился, последнюю соображалку отбило, что ли? Поисковые, блядь, заклинания; заклятия, блядь, слежения. Шастуну врезать бы — хочется ужасно, — но народная заповедь гласит: не бей лежачего. Личные заповеди Арсения гласят: у любой придури есть объяснение. У придури Антона оно очевидное; жаль только, что Арсений, считая себя всезнающим и всё на свете замечающим, пропустил всё это у себя прямо перед носом; Антона он, чёрт возьми, пропустил, глядя при этом в упор, а Антон теперь — вот он — валяется на его коленях в полуобмороке, и Арсений, не отвлекаясь от разговора, пытается применить всё, что знает, чтобы ненавязчиво улучшить состояние Шастуна, хотя бы физическое, но словно на невидимую стену натыкается. Об эту стену рассыпаются все его попытки; Арсений ощущает себя неестественно спокойным, и, если бы Антон не лежал сейчас в том положении, в котором лежит, Арсений уже выплеснул бы нерастраченную энергию хоть куда-нибудь. Этого он тоже не может. Он вообще, блин, что-нибудь стоящее в этой ситуации может или нет? — Ничего, — случайно вторит его мыслям Антон, отвечая на вопрос. — Честно, Арс, больше ничего. — Угу. — Веришь мне? — наконец распахнув глаза, Шаст смотрит на него снизу вверх, доверчиво, открыто, как ребёнок, который натворил дел, но не ждёт всерьёз, что его отругают; Арсений сглатывает быстро, кивает — медленно. — Верю, — он усмехается, — чтоб тебя. Он не уверен, что это правда; Антон — как стало предельно понятно за все эти дни — отлично умеет просить о помощи, но лишь когда уверен, что это необходимо, а понятия о необходимости в таких случаях у них с Арсением явно разные. Арсений привык опираться на свою магию пополам с наблюдательностью, но всё это — как прекрасно показал сегодняшний вечер — не стоит и выеденного яйца, если Антону что-нибудь эдакое взбредёт в его красивую голову. Верить — доверять — как раз в таких случаях и важно; Арсений очень старается делать это не только сердцем, но и головой. — Если я тебе его след магии покажу, — Антон опять прикрывает глаза, но не унимается, придурок, — попробуешь ты? Вдруг получится? От немедленного ответа Арсения отвлекает вибрация смарт-часов; он сбрасывает звонок, не глядя на абонента. — До завтра это потерпит? Или это очень срочно, и если я сейчас не займусь, ты опять подорвёшься творить чушь? — Творить чушь, — хрипловато ржёт Антон, передразнивая; повторная короткая вибрация оповещает Арсения о пришедшем от кого-то голосовом сообщении. Он смотрит на притихшего Антона; не собирается ничего сейчас слушать.