между руин

— Во-первых, ко мне опять приходили копы, — деловито сообщает Паша, будто разговор прерванный продолжает; не меняя тона, он левитирует матрас на кровать в наспех сотворённой хостелом комнате и окидывает Макара быстрым скептическим взглядом, прежде чем закатать рукава иссиня-чёрной рубашки. — В который уже раз? — Раз уже в седьмой, Арсений, помоги-ка лучше. Арс, что удивительно, — или нет, — не уточняет даже ничего; поспешно становится рядом с Пашей, вскидывает над Макаром руки и нараспев подхватывает длинную цепочку заклинания, призванного перевести человека из искусственной комы в некое подобие нормального сна. Заклинание — вполне себе стандартное, его знает практически любой взрослый маг, — даром что и действует оно лишь на магов и некоторых магических существ, — но Антон всё равно пялится на Арса, будто тот делает нечто удивительное и очень значимое. А может — и вправду делает. Потому что Илья Макаров — старинный приятель Антона ещё с тех времён, когда магия не так уж и хорошо поддавалась им обоим, и потерять его сейчас было бы хуёво; потерять его в принципе было бы, конечно, хуёво, но прямо сейчас эта перспектива выглядит особенно — и пугающе — реальной. — Да не смотри ты так, Шаст, — оборвав напевную строку заклинания, вдруг требует Арс, не потрудившись обернуться, — не дрейфь, жить он будет. Скажи, Паш? Паша косится на Попова так красноречиво, что хоть всю его позу целиком заноси в музей эталонов; однако, отвечает мягко, явно не для Арсения, — для Антона: — Будет. Антох, мне бы пару побрякушек твоих, защитных. — От чего конкретно? — От чего есть? — Паш, не смешно, — хмурится Антон, не отрывая взгляда от безжизненно-бледного, пиздец какого непривычного лица Макара. — Конкретнее, я всё могу. — Ты посмотри, какой важный, — хмыкает Воля. — Попов, это он у тебя понабрался. Тоха, мне нужно что угодно, подходящее под категорию «у чувака сейчас полностью открыт к внешним воздействиям мозг и нас это не устраивает», сможешь? — Угу, — на секунду задумавшись, Антон кивает. — Щас. Его номер — дальше по коридору, так что ему хватает минуты на поиск нужных браслетов; возвращается он под отзвуки заданного Арсом вопроса: — …так что там насчёт копов? — Ну да. О, Шаст, спасибо, надень-ка сам, счастье моё ушастое, — судя по количеству эпитетов, Паша перестал так сильно напрягаться, а значит — жить Илья действительно будет; ухмыльнувшись, Антон слушается, подойдя ближе, осторожно цепляет один браслет на правую руку Макара, второй — на левую. — Короче, не оставляют надежды найти тебя, Тох. Видите ли, им удивительно, что добросовестный Антон Шастун смог как минимум так просто бросить свои учебные группы магов-малолеток. — И чего ты им говоришь? — хмыкнув, Антон отступает на шаг, уступая место Арсу, присевшему возле кровати на корточки. — Ну я в дурачка перестал играть. Сказал им, мол, вы сами себе как представляете, парни? Если вас ни за что ни про что обвиняют в убийстве? Свалил, говорю, куда-то пацан, никому не сказал. Мне-то уж точно нет. — А они чего? — Они поржали с того, что я тебя пацаном назвал, — резковато смеётся Паша. — Дата рождения-то теперь твоя ни для кого не секрет. Пытались нагнать мне ужасов про то, что невиновные никуда не бегут. Я им подробно объяснил, что, когда за твою башку назначают награды и объявляют международный розыск, и Иисус Христос бы испугался. Один из копов помладше спросил у меня, кто такой Иисус Христос. Арс, до того сосредоточенно прислушивавшийся к дыханию Макара, ржёт безудержно и прекрасно, — явно попросту не сдержавшись, он запрокидывает голову, бегло прикрывает ладонью рот, — Антон расцеловал бы его за одно только это мгновение, но сейчас настолько неподходящее время, насколько вообще можно представить; да и Паша не оценит. Антон не может взять в толк, как спустя все эти дни Паша до сих пор может находиться с Арсом в пассивно-агрессивных контрах, но — вот хрен его знает, как. Может. — А во-вторых? — отсмеявшись, спрашивает Арс. — Что? — Ты сказал, во-первых — копы. А во-вторых? — А во-вторых — это всё из-за зелья нашего ебучего. Ты просёк уже, в чём фишка? Самое удивительное — несмотря на контры, Паша всё чаще умудряется разговаривать с Арсом так, как будто в комнате никого больше нет; Антон поначалу даже пытался обижаться, но ничего не вышло, слишком занятно наблюдать за тем, как Паша упражняется в своём отрицании, а Арсений терпеливо ему подыгрывает. — Я не мастер зельеварения, конечно, но предположу, что последний этап варки не удался? — Что-то типа того, — Воля, сощурившись, наблюдает за вновь склонившимся к голове Макара Арсом; Антон исключительно по наитию опускается на колени рядом, и Арсений моментально нащупывает его руку, мягко обхватывая пальцами запястье. — Арс, силы из Антона качать обязательно? — Я не качаю силы, — тут же огрызается Арс; впервые за сегодня — действительно огрызается. — За собой последи, когда к Эдику подходишь. — Попов… — Да перестань. Я сокращаю затраченное время, только и всего, Антону с этого ни холодно ни жарко. — Обожаю не врубаться, о чём речь. Арсений улыбается, — будто и не было раздражения, — успокаивающе поглаживает запястье Антона большим пальцем: — У нашей магической совместимости полным-полно удобных побочек. Вот сейчас наш физический контакт помогает мне быстрее определить, смогу ли я помочь Илье без лишнего целительства. — Окей, — Антон машинально опускает взгляд на место пресловутого контакта, и Арс бодро заканчивает: — Ну и я никогда не прочь тебя полапать. Не без этого, Шаст. — Вот теперь похоже на правду, — мрачно подытоживает Паша. — Короче, я всегда говорил, что проблема любого мастера в том, что мастер делает своё дело слишком хорошо. Эта херня чуть не взорвалась вместе с котлом, Илюха подсуетился вовремя, конечно, но какие-то непроварившиеся ошмётки ему прямо в виски влетели, как будто прицельно. — Ну да, голова у него нараспашку, гуляй не хочу, — явно без удовольствия соглашается Арсений. Антон быстро прикидывает: последний этап варки противоядия, насколько он помнит из прочитанных строчек со страниц откопанного Пашей фолианта, призван помочь участникам ритуала в укреплении связи, — провести ритуал невозможно без полной открытости внутри круга, и, выпив зелье, они должны на долгие минуты буквально столкнуть свои мозги в удобоваримом порядке. — Почему оно вообще взорвалось? — соображает спросить он, пока Арсений кладёт свободную ладонь Макару на лоб и закрывает глаза; вздрагивает, когда внезапная энергетическая вспышка будто прошивает их обоих насквозь. — Он же мастер, а не хуйло с улицы. — Потому что есть вещи сложнее, чем мы. — Паш, чё за проповеди? — Шаст, тут беда в том, что что-нибудь в любом случае пошло бы не так. Пока не проживёшь хотя бы лет сто — этого не осознаешь, Илюха тоже так и не понял до конца, вы с ним в последнее время не общались, самонадеянный стал — хуже Попова, — Арс морщится на эти слова, не открывая глаз, и Антон почти неосознанно придвигается к нему вплотную, насколько может в их странной позе, больше напоминающей скульптурную группу, сотворённую кем-то вусмерть бухим. — Но он всё равно думал, что сбоить что-то может в середине процесса, а зелье оставалось идеальным, и мы все расслабились. Хорошо ещё — я вовремя к нему заглянул, сразу смог Оксанку выловить. — Она где, кстати? — за всей первоначальной суматохой Антон, которому с каждым днём всё сложнее становится оставаться многозадачным, совсем пропустил исчезновение Фроловой. — Она за Эдом пошла, — медленно поясняет Арс. — Я попросил. Лучше лишнюю татуировку набить, чем травиться целительством, как бы смешно ни звучало, потому что в таких случаях… О, кстати, Эд идёт. В подтверждение его слов, Скруджи возникает на пороге; мгновенно оценив ситуацию, он падает на колени рядом с Антоном, требовательно похлопывает его по плечу, вынуждая сдвинуться Арсу за спину. — Нихуя без меня не можете, умники, — скалится Эд, мгновенно разряжая обстановку. — Так, Паш, если поможешь догнать, что надо вложить — набью минут за пятнадцать. Проживёт толстячок, чё думаете? * Проживёт, но в сознание не приходит; Антон впервые наблюдает ситуацию, в которой Скруджи заканчивает сеанс татуировки практически без сил, и это совсем ему не нравится даже несмотря на удовлетворённый кивок Арсения, только теперь убравшего руку со лба всё ещё лежащего в полной отключке Макара: — Всё в порядке, очнётся к утру. Свет, — отвлечённо командует он, распахнув глаза, и простенький номер погружается в темноту. — Сейчас он, считай, просто спит, можешь прекращать переживать. — Я не переживаю. Арсений оборачивается, смотрит почти ласково: — У тебя руки дрожат, Антон. Ну приехали. Антон вздыхает: — Это не из-за переживаний, мне слишком много лет, Арс, подумай, какие тут нервы на Макара? Это… — Так, — начинает было Паша, подошедший ближе к тяжело дышащему Эду, но Арсений уже поднимается на ноги, мягко, но настойчиво вынуждая Антона подняться следом: — Ребят, сами справитесь? Я его в более спокойный сон уже погрузил, нужно только пару детских примочек приложить и оставить до утра в покое. Нам с Шастом поговорить нужно. — О-о, удачи, братан, — в ухмылке Эда Антон ясно прослеживает издёвку. — Арсений у нас обожает поговорить. — Эдик, умолкни, — добродушно отмахивается Арс; в его взгляде на Антона добродушия нет совсем. В пределах хостела Арсений при большом желании может перемещаться когда и куда угодно; вот и теперь они за несчастную секунду перебираются в комнату Антона, прямиком на кровать, — не самое подходящее место для серьёзных бесед, но Антон подозревает, что ничего больше не остаётся, — это даже не бесит, он как-то смирился. Не так уж и сложно смириться с простейшими фактами: он медленно умирает, Арс волнуется. Антон, между прочим, тоже давно уже волнуется, только вот — что это изменит? Ну что? — Когда я просил тебя быть со мной честным и не закрываться… — начинает Арсений, дёргая шнурок своей зелёной толстовки в коротком приступе нетипичной нервозности, и Антон терпеть это не может: — Я честен, — встретив полный укоризны взгляд, он разводит руками, скрещивая по-турецки ноги. — Серьёзно. — Не полностью. — Насколько могу. — Слушай, если тебе плевать на моё спокойствие — это нормально, мы знакомы меньше месяца, — Арс на секунду закатывает глаза, — двадцать пять дней, это просто смешно в общем масштабе, я знаю, но, — он становится вдруг похожим на до смерти упрямого, растерянного ребёнка. — Но. — Мне не плевать. — Но хотя бы тогда о нас всех подумай. Мы ритуал по-человечески начать не сможем, не зная точно, в каком ты состоянии, — дожимает Арс. — А если ты там сразу отключишься — тогда что? Этот процесс предполагает, что реципиент вырубается в самую последнюю очередь. — Я знаю. — Если даже этот момент пойдёт не так — неизвестно, во что мы вырулим, а без тебя в хоть каком-то сознании моей телепатии будет слишком мало, чтобы всех вытащить. — Я знаю. — И я понимаю, это нелегко признавать, но… — Я знаю, — вымученно повторяет Антон; уткнув лицо в ладони, повторяет вновь, — я знаю… Знаю, блядь! Арсу не понять; Антон никогда не задумывался о смерти. Она всегда была чем-то, что его не коснулось и не собиралось касаться, — переживший эпидемию и ещё десяток приключений после, Антон относился к своему существованию как к чему-то само собой разумеющемуся, — не ценив слишком сильно, но и не слишком разбрасываясь, — он не успел ещё погрузиться в поиски истинного смысла жизни, больше плыл по течению, не рассчитывая наткнуться по пути на проклятие, которое открыло вдруг неизвестные ему самому раны. Слишком много людей — и существ — оказались вдруг заинтересованы в его выживании; слишком сильно один-единственный маг сейчас переживает за то же самое. Буквально выгорает, — Антон чувствует это, потому что они связаны и потому что Арсений постоянно рядом, где-то поблизости, в поле зрения или на расстоянии вытянутой руки, — в прямом смысле и не совсем. Антон не знает, как противиться и нужно ли; его инстинкт самосохранения то заставляет притянуться к Арсу вплотную, то оттолкнуться подальше, запутавшийся организм реагирует на всё происходящее примерно так же хаотично, как и вымотанное сознание, как и иссякающая магия, но единственное, что Антон знает точно — это то, что с Арсом ему по пути. Даже если Арс продолжает неоправданно въедливо ебать ему мозги. Антону хочется сказать: ты слишком серьёзно ко мне отнёсся. Хочется сказать: Арс, ты сделал это зря, потому что я могу сдохнуть уже завтра, а у тебя слишком хорошая память. Хочется по-дурацки взмолиться: Арс, пожалуйста, сделай что-нибудь. Антону больно — физически, не иначе; он прекрасно понимает, что Арсений это чувствует, против скрытности Антона выступают сразу чужая эмпатия, общая совместимость и настолько же общая влюблённость, — которую Антон уже даже в своей голове не может маскировать какими-то другими словами, — но признаться открыто и вслух во всём, что с ним происходит, означает капитулировать. Аргументы о необходимой осведомлённости могут, с точки зрения Антона, идти нахуй, потому что никому от этого не будет лучше. До ритуала — семь дней, а Макар уже выглядит так, будто доживает последние часы; Эд смотрит на Антона как на уже случившегося мертвеца, желает он того или нет, Антон без понятия; Арсений совсем перестал спать, взаимной скрытностью зачем-то пытаясь изобразить, что ничего подобного не происходит. — Ты уже перестал спать, — Антон ловит мысль, сосредоточившись на ней — а ещё на тепле рук Арса, успевшего переместиться на кровати и обнимающего его теперь за плечи. — Уже, — отняв ладони от лица, Антон поворачивает голову, встречая напрягающе-пустой взгляд Арсения своим — как он надеется — достаточно убедительным. — А я наоборот, сплю теперь дохуя. Что ещё надо знать о моём состоянии? — Ты всегда обозначаешь только часть, — Арс цепляется пальцами за его плечо слишком сильно, у этой хватки больная природа, но Антон не собирается говорить ничего против. — Всегда, я выуживаю эту часть клещами, но полной картины ты не даёшь. Как будто я её не вижу. Я природный эмпат и телепат, обученный целитель, мне вообще не нужно задавать вопросов, чтобы знать, что с тобой. — Тогда, — поджав губы, Антон рассеянно цепляет ногтём торчащую из покрывала нитку, чтобы занять чем-то руки, — нахрена задаёшь? — Пока ты не признаешь проблему вслух — её как бы и нет, — предупреждая протесты, Арс слегка повышает голос: — Это не про твоё принятие даже по-человечески, это про магию. Ты варишься сам в себе — и проклятие варится там же без возможности выхода, а своим молчанием ты как бы не даёшь понять, что оно существует. Если бы не эпидемия, ты бы… Оборвав себя, Арс качает головой, но Антон и без того знает, что «он бы». Никакой Паша и никакое самообразование не заменит никогда того, что даёт магу семья до — и гораздо позже — шестнадцати; парочку прописных истин ему никто вовремя накрепко не вдолбил, — как следовало бы, как всегда было принято, — и теперь он вынужден всякий раз переосмысливать то, что должно давно бы оказаться для него очевидным. Теперь, прожив восемь десятков лет, Антон вынужден краткими, но болезненными периодами ощущать себя совершеннейшим младенцем, который без помощи чьей-то руки не способен даже нормально поменять положение в пространстве; по природе своей стремящийся к полному равенству, Антон день за днём не может смириться с тем, что Арс — как и добрая половина их нынешнего окружения — оказался в непрошеной позиции проводника. Тёплый взгляд даёт понять: Арсений понимает всё это без слов, как и всегда. Толку-то с его бесконечного понимания; Антону всё ещё хочется что-нибудь крушить, а не закапываться в хостеле Арса как в иллюзии убежища, из которого по сути нет выхода. Это своё желание — опять — он не успевает озвучить; надрывный звуковой сигнал смарт-часов Арсения оповещает их о срочном вызове, и Арс — жестом полноценного доверия — бьёт пальцем по экрану вместо того, чтобы активировать наушник: — Оксана, всё в порядке? — Давай в Третью больницу, Арс, быстрее, пожалуйста, — торопливый голос Оксаны наполнен незнакомыми нотками паники. — Я как Эда к вам отправила, сразу перенеслась к Стасу, мы же к Белому собирались, помнишь, ну и вот Руслан… — Живой? — напряжённо перебивает Арс, отчего-то избегая прямого взгляда Антона; впрочем, плечо его Арсений продолжает сжимать всё сильнее, Антон уверен — останутся синяки. — Живой, живой, но он как после хорошей бойни, а все его коллеги как один твердят, что с ним всё в порядке, мозги ну точно промыты, я такое не взломаю, Арс, не мой совсем профиль, ты же понимаешь, да? — Да, конечно, Оксан… — Он в больнице-то только потому, что сам смог, — Оксана прерывисто вздыхает. — Тут врач сказал — он сам себе первую помощь вызвал, экстренную кнопку нажал и отключился. Бригада приехала — а в Следственном все работают как ни в чём ни бывало, никто как будто не слышал ничего, а он же избитый весь. Стас сейчас пытается хоть с кем-то поговорить, но пока время идёт, его бы подлечить по-нашему, и ещё, — тон Фроловой заметно меняется, словно она наконец взяла себя в руки и влилась в рабочий режим; Антон узнаёт в ней Арса и немного себя самого. — Это идеальный момент, чтобы попытаться опять влезть к нему в голову, правда? — Или наименее идеальный, — бормочет Арсений, ладонью мажет по спине Антона, кладёт в итоге ему на шею сзади; Антон чуть склоняет голову вперёд, безмолвно подставляясь под ласки, призванные успокоить скорее Арса, чем его самого. — Окс, милая, придержите там визитёров, ладно? Я скоро буду. — Жду, — Оксана отключается самостоятельно, и Антон уже наготове: — Я с тобой. — Перестань. — Телепортация всё ещё быстрее транспорта, — сухо напоминает Антон, зная уже, что на Арсения иногда нужно просто вовремя поднажать без лишних эмоций, которые и без того переполняют всё его существо. — От одного раза мне хуже уже не будет, а обратно доберёмся по-людски. Хорош ломаться, давай, — сбавляя градус драмы хоть так, Антон рывком притягивает Арса к себе в объятия. — Крепче держись. — Все мои попытки быть менее эгоистичным… — ворчит Арсений, блуждая взглядом по комнате. — Может, хоть встанем? — Да чего там Оксана не видела? Или, — Антон прищуривается, — Белого травмировать ещё больше не хочешь? — Ох, да брось, его — всегда готов, — Арсений встречает наконец его взгляд; смотрит как-то удивлённо. Он смотрит так нередко — как будто в очередной раз увидел Антона впервые и никак не может толком осмыслить; Антон обычно решает, что ему это льстит. * Приземляются они на кушетку по правую сторону от широкой больничной койки; в палате пусто, — только слышится откуда-то издалека бойкий голос Оксаны, — и Руслан Белый выглядит как человек, которого хорошенько так потрепало. На самом деле, даже слишком; Антон привык к тому, что на нём самом и ему подобных такие повреждения заживают почти как на собаке, — скорее даже, на оборотне, — но Руслан похож в основном на актёра, которого пару часов пытали стандартным гримом «человек после жёсткой драки» и по старинке немного перестарались. В первый — и последний — раз Антон видел Белого тогда, будучи невидимым на прогулке с Арсом, и лишь личная встреча помогла ему без проблем узнать следователя в покрытое синяками лицо. — Вот же сволочь упёртая, — выдыхает Арс почти восхищённо, одним движением поднимаясь с кушетки на ноги. — Кто? Соболев? — Да нет. Белый, — поясняет Арсений через плечо, уже перебравшись на край кровати пострадавшего; он подносит раскрытую ладонь ко лбу Руслана на расстоянии напряжённого миллиметра от касания, медленно ведёт руку ниже, словно сканируя. — Знаешь, воля, она… Либо есть, либо нет, так просто не воспитать. Если она есть — человек всегда будет бороться с внешним воздействием. Даже когда не знает, что оно существует. — Хочешь сказать, — сдвинув брови, Антон поднимается тоже, озирается секунду и запрыгивает на высокий подоконник, свободный от горшков с цветами, — он смог перебороть такую сильную ментальщину? — Он попытался. Точно попытался, а Соболев, я думаю, решил добавить наглядный триггер. Вместо фантомных магических болей — что-то совсем человеку понятное. — Хуёвый способ. — Дикарский. Арс, продолжающий анализировать состояние Белого, выглядит неестественно в своём очевидно искреннем беспокойстве; возможно, виной тому — длинная череда ремарок самого Арсения о том, в чём ещё Руслан Викторович не так уж хорош, а возможно — подспудное понимание Антоном самой природы Арса, которую никак нельзя назвать альтруистичной; Арсений, тем не менее, ведёт себя так, будто прилично к этому человеку привязан, и Антон по-дурацки разрывается между искренним непониманием ситуации в целом и мелкими проблесками ревности в частности. — Ты что, дурак? — Арс вдруг вскидывает голову, и Антон подавленно жмурится. Ну конечно, свяжись, блин, с эмпатом. — Забей, — отмахивается он, переключаясь на проблему понасущнее; например, на то, что явно второпях выставленная Оксаной защита вокруг палаты слишком слаба, чтобы дать им достаточное количество времени. — Что делать будешь? Арсений всё ещё смотрит на него, не вовремя улыбаясь как идиот, когда шум с дальнего конца коридора заставляет их обоих напрячься; выставить дополнительную защиту никто из них не успеет точно, и разбираться в том, что происходит за запертыми дверями палаты, им некогда. Точнее — есть когда, если забить на Белого, но, судя по замершему в безусловной целеустремлённости лицу Арса, этот вариант можно не рассматривать. — Ещё одну телепортацию выдержишь? — Антон почти не слушает Арса, занятый звучащим всё ближе сбивчивым голосом Оксаны, которая — вот ведь умница — успевает обновлять блок на палате между короткими боевыми. Ей бы помочь — но приходится выбирать, и Антон слишком хорошо знает, что выдержит телепортацию, а вот драку — вряд ли; не сейчас. Короткий кивок, и он почти слетает с подоконника, в два шага оказываясь у кровати; секунда на то, чтобы ухватиться одновременно и за Арса, и за ни о чём не подозревающего беднягу-следователя; ещё секунда — на ориентацию в пространстве. Предупреждающий крик Оксаны знаменует последнюю секунду; Антон успевает лишь разглядеть искажённое бессильным беспокойством лицо Арсения, а затем — закрывает глаза, распахивая их уже в ритуальной комнате хостела; Белый, за которым у Антона не получилось до конца уследить, сильнее нужного ударяется рукой об пол и резко распахивает глаза. Антону очень хотелось бы среагировать на бешеный взгляд Руслана — честно, — но его слишком мутит.