между руин

Раскатистый хохот Макара слышен ещё из коридора; Антон заходит в комнату, заранее улыбаясь и в своей улыбке не прогадав: Илья сидит на кровати и под аплодисменты Арса жонглирует апельсинами. — Вот они, — Паша, развалившийся в кресле у окна, картинно разводит руками, — самые живучие маги столетия. Величайшие таланты. Видал, чё творит? — Циркач ебучий, — на выдохе ржёт Антон, налетая на Макара с разбегу; тот, поворотом кисти успев отправить апельсины обратно в миску, хватает его в свои по обыкновению медвежьи объятия, треплет по макушке и вообще ведёт себя как абсолютно здоровый человек. — Ты как вообще, негодяй? — Я охуительно, — отвечает Макар так, как будто за него и переживать не стоило; Антон корчит недоверчивое лицо, отстранившись, и садится нормально на краю кровати. — Шаст, правда, я как огурчик. — Такой же зелёный, в пупырышках? — Арс, вот тебе столько лет, а шутейки — из детсада. — Это потому, что я в душе ребёнок. — Главное, чтоб не в постели, — меланхолично парирует Илья. — А то Шастуна жалко. Антон, за неимением слов, вытаращивается на него, и Макар ухмыляется в бороду: — Чего лупишь? Вы у меня редкие гости, а вот Воля за последние пару недель все главные сплетни слил. — Какой болтливый этот Воля, — непринуждённо замечает Арсений, остановив взгляд на Паше; тот пожимает плечами: — С кем-то же я должен был поделиться своим возмущением. — Паш, если тебя возмущает, что у кого-то, кроме тебя, может быть нормальная личная жизнь… — Нормальная, — фыркнув, передразнивает Антон и фыркает снова, когда Арсений, заткнувшись, переводит на него непонимающий взгляд. — Ну, Арс, подумай — тоже мне, нашёл себе партию. Подобрал проклятого. — Макар, — очень серьёзным голосом просит Арс, — сделай с ним что-нибудь. Мне самому его бить жалко, а ты сильный, и если что, спишем на состояние аффекта после комы. — Кстати о коме, — Антон хмурится. — Кончайте дурить. С Макаром что? — Со мной нормально всё, — Илья похлопывает его по плечу. — Татухой вот новой обзавёлся, и товарищи наши надо мной поколдовали. И я даже, прошу заметить, не всё зелье просрал, нам как раз хватит. Ещё три дня настоится, считая сегодняшний, и ритуал можно спокойно проводить. Три дня. Антон даже выключается немного из общей полушутливой беседы; три дня, и всё это может закончиться. То есть, вовсе даже и не всё, — с проклятием или без, Соболев всё равно остаётся нехилой проблемой, — но в данный момент Антона как-то больше волнует собственная жизнь, чем свобода. — Это ты зря, — непонятно к чему произносит Арс; поймав его взгляд, Антон немедленно понимает — опять телепатия его дурацкая. Вот всегда как будто самый ненужный момент подбирает, чтобы подслушать. — И ничё не зря. — Это Арсений в чужую башку лезет без спроса, как обычно, — охотно объясняет Паша заинтересовавшемуся Макару. — Со своим бесценным мнением, вдобавок. — Учился у лучших, Паш. — Я мыслей не читаю. — Зато мнения у тебя всегда бесценные. — Свалите ругаться куда-нибудь туда, а? — Антон машет рукой в сторону двери; он не то чтобы против, конечно, когда-нибудь же Паше с Арсом это всё надоест, но голова болит страшно. — У меня тут друг из комы вышел, дайте хоть поговорить нормально. — Слышал? — театральным шёпотом не унимается Арсений, первым подскочивший к выходу. — Паш, ты ему мешаешь. Паша поднимается и следует за Арсением гораздо спокойнее; на пороге уже оборачивается: — Макар, через часок зайду, будем самочувствие твоё тестировать. А этого, — он указывает себе за спину, где Арсений прямо за его плечом картинно высовывает язык, — я точно прибью когда-нибудь, Шаст, прости. * — У Кляки шарики за ролики заехали в один момент, — Смирняга хмурится, а затем скалится, не к месту хищно облизываясь. — Мы дружили-то просто в школе. И то — потому что он от нас не шугался, ему про оборотней интереснее всех было. Постоянно расспрашивал, как и чего, типа, в книжках про вас какую-то неправду пишут. — А мы и рады были, — по обыкновению подхватывает за другом Бандерас, раскрасневшийся от долгого сидения подле камина. — Арс, ну прикинь сам. Вроде как никто не против, магов в глаза не видывали они все, тем более магических существ, но вроде как и все знают, что мы существуем. И не понимают, как относиться, тем более в школе, там всем дома какую только чушь в уши не лили. А тут два оборотня в твоем классе, растут, можно сказать, на твоих глазах. Короче, мы думали, что Клячкин прикольный. У нас ютуб-канал был свой, когда нам лет по тринадцать было, мы там шутить пытались, только не во всех странах наши шуточки зашли. Вот это Арсений прекрасно представляет: юмор у парочки оборотней, сколько он их помнит, всегда был резким и достаточно рисковым, — у Ромы Клячкина, если они на этой почве сдружились когда-то, надо думать, дело обстояло так же, — а люди, в каком веке ни рождаются, очень странно реагируют на всё, что кажется им непривычным и выбивающимся из ритма. Хоть на одноклассника, который при полной Луне оборачивается волком, хоть на дебильные шутки. — Так, и что произошло-то? — Он нам пиздел, — выплёвывает Смирняга. — Глобально. Мы чуяли, что он маг, но вроде никаких проявлений не было, а на вопросы в лоб он таращился только и говорил, что мы идиоты, откуда в нём какая-то магия. Я уж начал думать тогда, реально, что мне родители всё наврали, и нюху не всегда стоит доверять. — Ну ты же знаешь, что это неправда. — Теперь-то конечно, а тогда странно было, — вновь отвечает за Лёшу Бандерас. — Типа, мы пытались отгадать хотя бы, понимаешь? Наблюдали за ним, но ничего такого не замечали. Ну, с техникой он всегда ладил, но кто в наше время не ладит, да? — Давайте угадаю, — подаёт голос до сих пор молчавший Шаст; Арсений без удовольствия подмечает, как Антону, чтобы сосредоточить более внимательный взгляд на собеседниках, приходится немного прищуриться. — Клячкин этот — техномант. — В точку, — Бандерас щёлкает пальцами. — Мы все в Московский Государственный поступили, только факультеты разные, но такие новости быстро по кампусам разносились. У него какой-то проект был для диплома, что ли, и он все универские сети на себя замкнул. — Не понял, — честно говорит Арсений; Серёжа, подозрительно притихший ещё пуще Шастуна за время разговора, резко стучит кулаком по барной стойке: — Да чё непонятного? Переводил всю инфу на себя, так? Явки, пароли, анонимные и не анонимные входы на сайты, любые переданные данные — всё видел? — Смирняга кивает, и Матвиенко кривится так, как будто лимон заставили целиком сжевать. — Ну, я ж говорил, у Соболева техномант имеется. Вот, пожалуйста, техномант. Ещё и скрывавшийся полжизни, и… — Только я не врубаю, — перебивает его Смирнов, — как он с таким гадом, как Соболев, вообще скорешился. — Ты же говоришь — шарики за ролики. — Арс, ну да, только я не про это. Я имел в виду, он когда себя обнаружил в качестве мага, совсем следить перестал, за какими-то, ну, не знаю. Моральными принципами? Бля, то есть, это даже не смешно уже всё было. Мог подойти и прокомментировать что-то, что прочитал во входящих. Из твоей личной почты. Твоей, не своей, врубаетесь? И типа делал вид, что ради веселья всё подряд взламывает, ну, а чё, безвредно же, но поржать можно. — Ну и смешно было уже только ему, — кивает Бандерас. — Так что потом мы контакт потеряли. — А Соболев на него мог как угодно выйти, — тянет Антон, смотрит почему-то на Серёжу, и тот подтверждающе хмыкает, внезапно без всяких подначек и споров: — Если он себя так вёл — значит, по-любому внимание мог привлечь. Ты, вон, дылда, с Соболевым годами дружил и вообще ни о чём не подозревал. Так что если ему от Клячкина было что-то нужно — ну уж нашёл он способы притереться, чего бы нет. Бля, что за мрази вокруг живут, ну. — Серёж, это жизнь, — мягко напоминает Арсений; напоминает совершенно всерьёз, потому что у Серёги бывает регулярно такое, откуда-то рождается вера в лучший мир и хороших людей, а потом он всякий раз с грохотом спускается обратно на землю, заново разочаровываясь во всём, что видит. Арсений рад бы его от этого избавить, но некоторые качества характера не вытравишь. — Хуёвая жизнь. — Хуёво — то, что Клячкин ваш и в бою не полный ноль, — Антон мрачнеет ещё больше, — если Оксане верить. В Третьей больнице она от него еле отбилась. — Он, конечно, не один был, но да, — приходится согласиться, — хреново. Но эти проблемы надо по мере поступления решать. Сначала — ритуал. Если ритуал пройдёт неудачно, то и дальнейшие их смутные планы окажутся абсолютно бессмысленными; если ритуал пройдёт неудачно, то с Соболевым не разбираться надо будет, а мстить ему, и в таких делах Арсений предпочитает действовать в одиночку и экспромтом, — и похер на всяких там техномантов, набравшего силы Илью и миллион препятствий. Но до этого ещё дожить надо; Арсений надеется, что и заморачиваться не придётся. Так что Клячкин его в настоящий момент не волнует, — так же, как не волнует на самом деле и Антона, Арсений видит, — Шаст любые новости хоть о своём деле, хоть о Соболеве в принципе воспринимает уже на автомате, — хмурится, раздражается, думает что-то напряжённо, да, но как будто всё равно он не здесь, — просто регистрирует новости и выдаёт на них подобающие реакции. Арсений не думает даже, что Шаст это делает, чтобы кого-то ввести в заблуждение; просто создаёт иллюзию нормальности, пока в душе у него происходит хрен знает что. Арсений, на самом деле, не знает — что. Антон вроде бы пустил его в себя, в голову, в эмоции, почти безболезненно, — насколько мог, — но Арсений всё равно докопаться не может; не знает, стоит ли, и боится увидеть там, у Антона внутри, что-то совсем опасное. Например — желание сдаться. — …Попов? Алло, — Бандерас щёлкает пальцами у него перед носом, и Арсений со смешком отмахивается: — Что? Извини, отвлёкся. — На что, интересно, — со всем возможным сарказмом выплёвывает Серёжа, явно заметив, что взгляд Арсения прочно застрял на меланхолично попивающем чай Антоне. — Много будешь знать — рано или поздно состаришься, — нравоучительно произносит Арсений и, слегка повернув голову в сторону двери, прислушивается. — Шеминов подъехал. Антох, пошли. * Белый Антону всё ещё не нравится. Он, наверное, должен испытывать к оперу долю сочувствия хотя бы: тот провёл в хостеле, фактически изолированно, уже больше суток, и всё это время занимался либо лечением и сном, либо тем, что послушно подставлялся под ментальные манипуляции Арса, который, — заебал уже, — ходит постоянно и трясётся, что повредит что-нибудь там у Белого в мозгах. Да и сложно не сочувствовать человеку, которому эти самые мозги охренеть как заморочили: он, может, и не развернул всю эту историю с международным розыском Антона таким агрессивным образом, если бы Соболев не держал под колпаком всё следствие вообще. Сложно — но у Антона как-то получается; любой намёк на симпатию, который в нём появляется, Руслан убивает в следующий же момент самостоятельно, то взглядом, то жестом, то очередной тупой шуткой, которые Арс — в свою же, блин, сторону — сносит слишком уж стоически. Как забитый хулиганами школьник, решивший для себя, что проще отмалчиваться до самого выпускного, а потом он своих обидчиков всё равно никогда в жизни больше не увидит. Это не похоже на Арса; это ему не свойственно. Антон знает его месяц, в общем масштабе жизни Попова такой срок вообще ничего не стоит, но. Блядь. Это ему не свойственно. Вот и сейчас Белый, едва увидев Стаса, разражается язвительной тирадой о том, как Арсений всему миру успел вовремя подсосать, а Арс — молчит. — Иди ты нахуй, — не выдерживает Антон; в комнату к Белому он зашёл за всё это время впервые и вот прямо сейчас очень об этом жалеет. — Антон, — предупреждающе заговаривает Арс, очень тихо и очень спокойно, и, ну нет: — Нет, Арс, — мотнув головой, Антон возвращает всё внимание Руслану. — Слушай, следователь, тебя мама с папой не учили, что борзеть не стоит? — Если б не твоё существование, Шастун, я бы в таком положении вообще изначально не оказался. — Да мне поебать, — отмахивается Антон; его достало. — Ты у человека, блядь, в гостях. Он тебя старше в несколько раз. Он тебе же, мудаку, помогает. — Помогает тебя выгородить, вот что он делает. — И спасибо тебе, блядь, большое. Помогает из-под чужого влияния выбраться, вот что он делает. Мог бы кинуть. Мы могли бы в больницу не мотаться — тебя друзья Соболева добили бы наверняка, или мозг под ноль промыли, и до свидания. Но Арсу, в отличие от нас, — Антон резко указывает на себя, затем на Стаса, который пожимает плечами, явно стараясь не участвовать в ситуации вообще никак, — не похуй, не только на меня, на тебя тоже, так что ты здесь. Перестань козлить, по-хорошему прошу. — Угрожаем? — Предупреждаем, бля. — Закончили, — вклинивается Арсений; голос у него пугающе спокойный и ровный, и Антон обрывает себя на полуслове машинально. — Здесь и сейчас, оба — закончили, я сказал. Стас, — круто обернувшись, Арсений не смотрит ни на кого, кроме Шеминова, жестикулирует приглашающе, — мы все во внимании. — Как у вас тут нервно, — неловко хмыкнув, Стас наполовину удачно разряжает обстановку; Антон замечает, как Белый бросает взгляд на Арса, который всё ещё целенаправленно таращится на Стаса. — Значит, расклад следующий. С общественным мнением я сделал всё, что мог, по всем косвенным каналам прошёлся, но награду за голову Шастуна я так просто не отменю, так что, Руслан Викторович, ты-то мне и нужен. — Стас, ты меня не первый день знаешь. Ты вот на что рассчитываешь? — На здравомыслие. — С этим плохо, — ворчит Антон; Арсений вздрагивает, морщится: — Антон, пожалуйста. Ну, пожалуйста — так пожалуйста. Антон ему ещё выскажет. — Руслан, — продолжает тем временем Шеминов, — первый судья, назначенный на дело Антона, уже мёртв. Второго нашли мёртвым сегодня утром, — так, вот это что-то новенькое. — Опять неведомый сердечный приступ, как будто в двадцать втором году они ещё вот так просто случаются у кого-то, кому меньше семидесяти. Эдгар Запашный взял отгул по собственному и на связь не выходит. Всё твоё Следственное ходит, как под гипнозом, и утверждает, что ты в долгожданном отпуске. — Даже Юлька? — отчего-то хмурится Белый. — Даже Ахмедова, — Стас быстро кивает. — Она меня сегодня уже отшила. По делу Антона временно первым следователем теперь проходит Каргинов, он смотрит большими глазами и утверждает, что вот-вот засадит тебя, Антон, за решётку. А сети контролируются — заявку на отмену статуса «в розыске» просто так не просунешь, иначе бы я давно уже это сделал. Это нужно сделать легально, поэтому, Руслан, подумай, пожалуйста, как следует. Оцени ситуацию. — Вы охуели, — откашлявшись, сообщает Белый; тут Антон даже не то чтобы не согласен. — Допустим, всё так. Допустим, Иванов… блядь, Соболев, ладно, допустим, он всё это делает. Он же не может вообще всех оперов заморочить? Найдите кого-то левого. — Влияния не будет, — тут же отвечает Стас. — Все, к кому на международной арене от России могут прислушаться, либо уже не действующие сотрудники, либо проконтролированы Соболевым. Либо — ты. Такой вот расклад, извини. — Это всё замечательно, а доказательств всё ещё нет. — Соболев… — Я не об этом. Я про Шастуна, — Руслан переводит на него резкий взгляд, и Антон скрещивает руки на груди. — Одно другому не мешает. Соболев, может, пиздец какой злодей, только оружие и отпечатки, что магические, что пальчики, всё ещё твои там, Шастун. И доказательств, что к убийству Сафронова ты не причастен, я всё ещё не вижу. — У меня записи есть, — говорит Шеминов прежде, чем Антон успел бы сказать что-то нелицепрятное. — С камер, тепловых датчиков и широкого калибра регистрирущих устройств — из Нью-Йорка, я имею в виду. Подтверждают, где именно Антон находился в момент убийства. — И ты их всё это время не показывал, потому что?.. — Толку же не было, — напоминает Стас. — Вы бы не приняли. А сейчас — ты примешь. Я больше скажу, Выграновский Оксану мою научил, как снять с ножа след, подтверждающий, что в последние годы Антон это оружие даже в руках не держал, кроме единственного момента, который произошёл спустя минуты после смерти Сафронова. — Кто такой Выграновский? — Тебе знать не надо, — опять не выдерживает Антон, Стас мгновенно перебивает: — Опять же, показывать было некому. Теперь — есть. — И мы всё это обязательно тебе покажем, — подхватывает Арсений наигранной жизнерадостностью, — как только я восстановлю твой ментальный баланс и буду точно уверен, что ты здраво соображаешь. — Я соображаю достаточно, чтобы, например, спросить, откуда у Шеминова доступ к ключевым уликам по делу об убийстве и возможность снимать с них какой-то там след. — Руслан, я… — Он умирает, — голос Арса, всё такой же тихий, перебивает всё и всех; Антон замирает, почти забывая вдохнуть, и чувствует, как что-то похожее касается и Шеминова, и Белого, которые, судя по выражениям лиц, разом позабыли о своих спорах. Впрочем, смотрит на них Антон совсем недолго, — тут же поворачивается к Арсению, который, уперев руки в бока, буравит Белого настойчивым, потерянным взглядом, — открытый и уязвимый, Антону кричать хочется, — отвернись от него, от нас всех отвернись, закройся, перестань, я того не стою, ну же, Арс. — Он умирает, Руслан. Он может умереть послезавтра во время ритуала, или сгнить медленнее в магической тюрьме, и я могу проконтролировать только первый вариант. А ты — можешь второй. Когда я закончу с твоей головой и всем дерьмом, что Илья там наворотил, — длинно выдохнув, Арсений качает головой, — и ты вспомнишь, что до всего этого умел быть объективным. — Попов, это называется — манипуляция процессом следствия. Белый может говорить всё, что угодно, но Антон даже изменения в голосе его слышит; Арс пробился к нему — может, только сейчас, может, давно уже, и Белый только теперь решил перестать от этого отбрыкиваться. — Это называется — мне надоело, — парирует Арс. — Надоело хитрить, изворачиваться, давить на твои эмоции и терпеть всю хуйню, которую ты говоришь. Хочешь фактических доказательств — Стас тебе их предоставит сегодня же или завтра на крайний срок, Стас, так? — он не оборачивается на кивок Шеминова, только кивает сам в ответ. — Хочешь личных причин, если тебе недостаточно того, что невиновный человек сядет за решётку, то вот тебе личная причина. Это не правосудие будет, Руслан, а отправка смертельно больного на карантин в слишком изолированную палату. Арсений опускает руки, — и буквально, и, наверное, фигурально, он выглядит бесконечно уставшим; Антон не может перестать прокручивать на пальцах кольца, и Арсений левой рукой делает движение назад — едва заметное, — словно пытается дотянуться до него, остановить; желание успокоить Антон чувствует, как своё. Возможно — оно просто взаимное. Белый молчит; Стас, оглядев всех по очереди, кивает сам себе: — В общем, завтра утром я снова здесь, со всеми материалами на руках. Арсений, тебе времени на все эти телепатические вещи ведь хватит? — Конечно, — немедленно отвечает Арс; поджав губы, он выжидает секунду, а затем вылетает из помещения. — Дверь закроешь за собой — все защитные сами активируются, — поспешно выпаливает Антон Стасу и, бросив последний взгляд на Белого, торопится следом.