между руин

В комнату Арса Антон идёт не то чтобы по-настоящему следуя интуиции; ему что-то подсказывает, и он, наверное, даже знает — что. Неделю или полторы назад Арсений заявил, что у него для Антона подарок; повязал ему на запястье простую красную нитку, — ничего особо не объяснял, просто взял и повязал, — нитку, в которой, на вкус Антона, слишком мало симпатической магии. Но что-то магическое всё-таки есть; просто Антон всё это время не мог понять, что именно, да и хрен бы с ним, — само знание, что это подарок, который что-то значит, оказалось достаточным, — в конце концов, нитку можно воспринимать как символ удачи, или внутреннего равновесия, или дохрена чего ещё. Но теперь именно эта нить — Антон уверен — ведёт его безошибочно; он не ищет Арса ни в коридорах, ни на крыше, ни внизу в баре, и звонить ему тоже нет нужды. Арс действительно в своей комнате — за закрытой дверью, которую Антон открывает, не постучавшись. — Меня ни от кого не надо защищать, — Арсений стоит к нему спиной, руки засунув глубоко в карманы, и говорит так, словно его заставляют. — Тем более от Руслана Белого. — Я знаю. — Ни от кого — не надо. Если я молчу в ответ на что-то, это не значит, что мне нечего сказать, это значит, что слова и споры будут не к месту. — Я знаю, — повторяет Антон, подходя ближе. Потому что он знает; ну, наверное. Арсу свойственно быть в каждой бочке затычкой, спорить по поводу и без иногда, влезать в чужие разговоры как в свои собственные; но он действительно знает, где стоит порой смолчать, просто, — Антон слишком редко был чему-то такому свидетелем, — уж тем более в ситуации, где Арсения оскорбляют раз за разом, а тот считает, что это можно спустить на тормозах. — Ритуал уже послезавтра на рассвете, меньше двух суток осталось, и я просто хочу, чтобы до этого времени мы… — Я знаю, — твердит Антон, подходит вплотную, обнимает Арса со спины; за окном — выдуманный вид на океан, Антон знает это, потому что на самом деле хостел уже неделю стоит на съезде с Рублёвского шоссе. — Ты иногда можешь смолчать, а я нет. Извини, если лезу не в своё дело. Это, блядь, сложно, когда этот большеголовый мудак опять… — Ну, хватит, — Арсений похлопывает его по тыльной стороне ладони, прячет руку обратно в карман. — Хватит. — Как скажешь. Почему океан? — А, — Антон слышит ухмылку. — Это. Москва жутко скучная временами, тебе не кажется? — Одинаковая, — соглашается Антон; сейчас всё более-менее одинаково. Мегаполисы, с их небоскрёбами в несколько сотен этажей и многоуровневыми магистралями и эстакадами, добирающимися едва ли не до облаков иногда, слились в один большой город, путая собственных жителей как схожей нумерацией улиц, так и населением, одинаково способным разговаривать на английском, китайском и русском. Цивилизация расползается, дотягиваясь технологическими щупальцами даже до самых отдалённых мест, и Антон прекрасно помнит чудом предотвращённые угрозы, — глобальное потепление, энергетические кризисы, вымирание тех или иных организмов, — они все прекрасно знают, что на своём веку повидают такое ещё не раз и не десять. Такая простая вещь, как вид на чистейший океан за окном, достигается куда проще магией, чем переездом на первую линию в очередном курортном городе; Антон того, что Арсений сотворил в качестве вида из своего окна, не видел ни в Лос-Анджелесе, ни на каком-нибудь малонаселённом берегу южноамериканского материка. Везде уже есть что-то ещё, постороннее, мешающее, толпы людей или гудки проплывающих мимо лайнеров, и Антону почти обидно в очередной раз: он много чего не успел застать. Очень много чего. Доживает теперь свой век в слабом подобии на эротический сон какого-нибудь фантаста из середины двадцатого столетия, — когда он может дозвониться до любого человека на планете, просто прижав палец к беспроводному наушнику, или изменить температуру воздуха на станции метро, попросив об этом вслух, — но всё ещё не может избавиться от магического проклятия просто так, и к чёрту всё развитие современной медицины. Люди так много сделали для того, чтобы продолжать существовать, чтобы как можно дольше не умирать; а он всё равно умирает. Антон бы сказал, что видит этот факт очень чётко, но даже тут бы соврал; видит он хреново. Споткнулся трижды по пути к комнате Арса, и совсем не потому, что к нему вернулась детская неуклюжесть. — Я не хочу умирать, — говорит он, касаясь носом макушки Арса; говорит, потому что это и так уже им обоим известно, наверное, должно быть известно, но Арс выдыхает — судорожно, громко, внезапно. — Всего один полувековой юбилей отметил, ну куда это нахуй годится? — он ведёт одну ладонь ниже, другую — выше, пальцами забирается под рубашку Арсения, касается живота, ключиц, ему хочется оплести Арсения собой, не отлипать — очень хочется; никогда не отлипать. Как ебучими ветками вокруг него обернуться, вцепиться крепкой кошачьей хваткой, и нахрен всё это, Антон не хочет заканчивать свою жизнь послезавтра; не хочет заканчивать её в тюрьме или посреди ритуала, и он видит всё хуже, слышит всё хуже, не может позволить себе растрачивать магию на то, чтобы быстрее одеться или приманить к столу чайник с чаем; простейшие вещи, которых Антон не хочет лишаться. Это так глупо. — Это так, — вслух повторяет он, на ощупь расстёгивая пуговицы Арса, аккуратно и медленно, несвойственно себе, но иначе — не может, кажется неправильным, — это так глупо. Так тупо, Арс. В этом же не должно быть, — Арс выдыхает снова, длинно, слышно, Антон приникает губами к его плечу сквозь съехавшую на сторону рубашку, — ничего страшного. Единение с природой, перерождение, что там нахуй ещё. Главное — чтобы проводили достойно, мне так родители говорили, они говорили, — он усмехается Арсу в плечо; ему кажется, что он несёт полную чушь, но Арсений её позволяет почему-то. — Говорили, что похороны — это уже полдела. Решают. Что если есть, кому тебя помнить, то всё остальное вообще не страшно. Ни капли. Но я боюсь, — Арсений дрожит в его руках; Антон прикусывает его плечо, хмурится. — Нет. Бля, нет, не боюсь, я просто не хочу. Был готов раньше. Мне кажется, я… хотел. Арсений разворачивается к нему только теперь, и глаза у него широко распахнутые, безумные, ищущие; он обхватывает ладонями лицо Антона, притягивает его к себе, втягивая в поцелуй, не первый и не последний, и Антону слишком легко вдруг дышится. — Больше не хочу, — с трудом оторвавшись, он ставит точку; больше чувствует, чем слышит, как Арсений волей своей магии запирает дверь комнаты на все возможные замки. Антон закрывает глаза; Арсений целует его, вцепившись пальцами в плечи, целует веки, нос, губы, ведёт куда-то назад, к кровати, и Антон следует слепо, — ему не нужно открывать глаз, чтобы следовать, и не нужно больше задумываться, чтобы доверять, — смотреть на Арса, чтобы его видеть, ему тоже больше, похоже, не нужно, — он и так везде; Арсений буквально везде, и Антон не знает, как молчать, если говорить уже начал: — Мне так мало всего, — он усмехается, падая на кровать спиной, тут же чувствуя успокаивающий вес Арса на себе; усмехается шире, придавленный накрепко, позволяя прижать свои запястья к подушке где-то над головой, позволяя смотреть на себя так, как Арс — он знает — сейчас смотрит. — Так… блядь, так мало тебя. Арсений прикусывает его мочку уха, глухо смеётся, и его татуировка, — на спине, под пальцами Антона, — нагревается, неравномерно, как будто кто-то ведёт огнём вдоль причудливо переплетённых линий, о значении которых Антон не знает ничего до сих пор, — нагревается слишком даже для вечно теплокровного Арса; не слишком сильно, так что Антон и не думает отстраняться, лишь крепче прижимает пальцы, прижимает ладони целиком, бездумно гладит Арса по спине, пока тот расцеловывает его шею. Антону кажется, что он стонет, но, возможно, он не издаёт ни звука. — Вот этого… — шёпот Арса, заглушаемый его же короткими поцелуями, звучит признанием. — Вот это я и пытался отодвинуть подальше. Не так скоро, Антон. — Татуировка? — Антон распахивает наконец глаза, поднимает брови в немом вопросе, откуда-то зная, что переспросил верно; Арсений спускается чуть ниже, не поднимая головы, несильно прикусывает кожу над ключицей, зализывает укус моментально: — Да, — его руки, кажется Антону, горячие тоже, до невозможности просто, и Антон перестаёт разбирать, куда именно приходится очередное касание; он пылает весь. — Да, это Стэна работа. — Я думал, Эда, — Антон действительно так думал; думал, что узнаёт в незнакомых символах типичную руку Скруджи, способного переплести любые значения любым узором, свести множество полуразборчивых линий в одну большую картину. — Он правил потом, — Арсений разрывает толстовку на нём окончательно, просто рвёт и всё, не заботясь деталями, щелчком пальцев избавляется от повреждённой одежды совсем, и Антон смеётся; это так в его духе. — Обновлял. Когда-то мне нужно было это, — смех Антона обрывается, когда Арсений обводит языком сначала правый его сосок, затем левый, носом ведёт по груди ниже, как будто пытается глубже вдохнуть. — Что-то, что помогало бы связать эмпатию и телепатию воедино, чтобы они не противоречили, не… Не мешали друг другу. И рисунок очень прижился. — Как это связано с?.. — Она реагирует иногда, — подхватывает Арс; Антон обхватывает его ногами за талию, сжимает крепче и рывком переворачивает их обоих, меняя положение; Арсений под ним распахнут, от расстёгнутой полностью рубашки до безвольно приоткрытых губ и раскинутых по сторонам рук, и Антон резко склоняется к нему, покрывая поцелуями подбородок. — Татуировка. Ты поймёшь, потом поймёшь. Антон не уверен, что поймёт хоть что-нибудь; пока что ему ясно только одно, — отрываться от Арса он в ближайшее время не собирается, — а всё остальное проходит мимо. Он не замечает, как Арсений очередным поворотом кисти избавляет их обоих от одежды; упускает момент, когда вновь оказывается под Арсом, безнадёжно выгибаясь в его руках в попытке прижаться ещё ближе; так увлечён поцелуями, что не слышит знакомого заклинательного бормотания и даже не дёргается, когда Арс начинает растягивать его, только раскидывает ноги шире, бездумно позволяя Арсу делать всё, что он захочет, вообще — всё. Арсений входит в него наконец, — мучительно медленно, недостаточно близко, Антон упирается пятками ему в копчик, обхватывает ногами, заставляет практически упасть на себя, ему мало, мало, мало, — и он, кажется, понимает. Понимает, почему они делают это впервые; эмоция расходится по всему его телу, по всему его существу настойчивыми волнами, своя и чужая, практически одинаковая, интенсивная до ошеломления, и у Антона было предостаточно партнёров, к которым, помимо животного влечения, он испытывал ну хоть что-то ещё, но сейчас, — они трахаются так, как будто вечность практиковались исключительно друг с другом, — занимаются любовью так, как будто это каждый раз будет в новинку, — Антону не нужно думать о мелочах, о том, что нужно как-то иначе двигать бёдрами, или вовремя заглушить поцелуем чужой стон, или сменить позицию, или, или, или. Он теряется во всём этом; в ушах словно звенит, Арсений горячий в его руках, в нём и вокруг, Антон не может на него смотреть, но и не смотреть — не может, заставляет себя держать глаза открытыми, потому что у Арса волосы успели спутаться, капли пота стекают по вискам вниз, веки полуприкрыты, пальцы впиваются в кожу Антона накрепко, слабая улыбка застряла на губах как влитая; Антон подаётся вперёд, вверх, навстречу, сцеловывает и улыбку, и все слова, которые Арсений пытается ему сказать; громко вдыхает и почти забывает выдохнуть, когда Арс, уперевшись ладонью куда-то позади Антона, свободной рукой обхватывает его член, подхватывает собственный ритм, и Антон хочет, чтобы всё это не заканчивалось никогда, но он не протянет долго. — Арс, — Антон понимает. Потому что он видит так чётко, как пару недель уже не мог, и слышит каждый вздох, каждый шорох, и чувствует себя лучше, чем весь этот месяц, и это не иллюзия под влиянием момента, не прилив адреналина и любых гормонов; не только это. — Антон, — Арс повторяет, как заведённый, прижимает его к себе крепче, одной рукой обхватывает поперёк спины, тянет так, что они оба оказываются в сидячем положении; Антон замирает, прежде чем приподняться и вновь опуститься, еле-еле удерживает себя от неминуемого падения, вцепившись в Арса мёртвой хваткой. — Антон, Антон, Антон. Он не замолкает, только сбивается на едва различимый шёпот; собственное имя бьёт Антону в уши чем-то незнакомым и непривычным, но, — логичным в тот же момент, — той же самой эмоцией, которая прошибает его насквозь раз за разом, с того самого момента, как татуировка Арса начала нагреваться, — как слабые разряды тока, заставляющие не отключаться, не забываться в происходящем окончательно; напоминающие Антону, где он и с кем. Как будто он на самом деле мог бы забыть — хоть на секунду. — Никогда, — выдыхает он вслух и мотает головой, когда Арс смотрит на него вопросительно; ускоряет темп, самому себе затрудняя возможность говорить, но не говорить — всё равно что отстраниться сейчас хотя бы на миллиметр, невозможно, неправильно, некуда. — Люблю тебя, — не останавливаясь, он склоняет голову, лбом ко лбу, у Арса веснушки откуда-то на носу, родинка на ухе, Антон закрывает глаза, обессиленный, и Арс двигает рукой настойчивее, быстрее. — Очень, я… Очень. Арс. Он пытается взмолиться как будто; пытается попросить, чтобы Арсений сделал хоть что-нибудь, — с ним, со всем этим, — потому что этого слишком много, Антон почти с ума сходит от того, насколько ему хорошо, от того, как Арсений втягивает носом воздух, как будто силится не разрыдаться; он двигает бёдрами ещё раз, и они кончают — одновременно, Антон только это и понимает, уронив голову Арсу на плечо, вцепившись зубами в кожу у самой шеи, — как в грёбаной порно-сказке, где все беззаботные, счастливые и ненастоящие. Но они — настоящие; Арсений не перестаёт целовать его ни через секунду, ни через вечность, даже когда осторожно высвобождается из кольца рук Антона, когда укладывает его на спину, когда водит над ним руками вслепую, прерывисто бормоча простейшие очищающие; от заклинаний Антону холодно, без Арса в себе — до банального одиноко, и он притягивает его обратно к себе так резко, что Арсений падает сверху, не удержавшись на локте, и замирает, обняв Антона в ответ, губами к его скуле. — Я тебя тоже, — говорит он спустя какое-то время, Антон понятия не имеет, сколько времени вообще могло пройти. — Ты же знаешь? — Арс смеётся, тихо и почти нервно. — Это сумасшествие, Шаст. Я тебя тоже. — Охуеть, — отвечает Антон невпопад; смотрит на Арса во все глаза. В какой-то момент свет в комнате был искусственно приглушен её хозяином, это точно, но Антон всё равно видит его очень чётко, как в первый раз. — Охуеть, это… Мы поэтому не?.. — Я эмпат, — слабо улыбается Арсений, приподнимает руку, чтобы поправить чёлку Антона, зачёсывает пряди волос со лба. — Если я хоть что-то испытываю к партнёру, я не могу размениваться, потому что каждый раз будет — как-то вот так. И эмоционально это слишком… это просто слишком. Чтобы повторять без нужды, — он будто рассеянно прикладывает ладонь к груди, объясняя без слов. — Это оставляет след. А потом бывает больно. Как ещё один слой привязанности, соображает Антон, как ещё одна степень любви; все вопросы, которые когда-либо возникали у Антона о том, почему они изобретают в постели всё что угодно, кроме полноценного секса, наконец отпадают, но на их месте возникает другой: — Почему сейчас? — ничего ведь не изменилось. На нём всё так же висят проклятие и принудительное приглашение в суд; они всё так же знакомы меньше месяца; всё так же может случиться всё, что угодно, и ни один из них не смог бы ничего поменять. Арсений улыбается мягко и тихо, совсем истончившийся и бледный в свете заходящего солнца, пробивающегося настойчивыми лучами через окно; счастливый, несмотря на всё это. — Ты сказал, что не хочешь умирать. Как будто бы этого достаточно, думает Антон, закрывая глаза и пряча лицо у Арса на груди; как будто… Впрочем — да. Так и есть.

***

Любая нежить, вообще любые магические существа всегда реагируют на ближайшее будущее острее любого мага, — Паша, будучи некогда сильным ясновидящим, знает это как никто другой, — они тоньше чувствуют грани между тем, чему суждено случиться совсем скоро, даже если не всегда могут объяснить, в чём дело. Паша знает также и то, что реагировать окружающей его нежити очень даже есть на что. Один только их ритуал, неминуемо приближающийся, имеет слишком много исходов, среди которых слишком мало положительных; ничего нет удивительного в том, что Ляйсан на пару с Димой Позовым вот уже который день подолгу зависают над своими кровавыми коктейлями, периодически выпадая из любого разговора. Они как будто застывают, вслушиваясь не то в окружающие их звуки, не то в недоступную Паше тишину, и выглядит это жутковато; Паша знает все причины, но это не значит, что происходящее ему нравится. — Слушайте, вампирюги, — не выдерживает он в очередной раз, сидя между Позовым и Лясей; по спине бежит неприятный холодок, вызванный исключительно тем, что Позов который уже день выглядит без повода напуганным. Совсем немного — но достаточно, чтобы Паша не мог уже молчать. — Сделайте лица попроще, мои хорошие, я вас умоляю. Лясь, а? Никто не умер пока. — Не говори так, — укоризненно бормочет Ляся, успокаивающе обхватывает его запястье своими холодными пальцами. — Паш, не обращай внимания. Никто и не умрёт, конечно же, не умрёт. Мы с Димой просто не можем… — она умолкает, явно за неимением подходящих слов, и Позов по правую руку от Паши неровно пожимает плечами: — Мы не можем иначе, наверное. Очень сложно, Паш, избавиться от чувства, что здесь нихрена не безопасно и ещё не скоро станет безопасно. Особенно когда не посвящён в детали. — Меньше знаешь — крепче спишь, Поз. — Да я вообще не сплю, — тонко ухмыляется Дима; устремив взгляд куда-то за Пашино плечо, он резко меняет тон. — С каких пор Шаст чувствует себя лучше? — Ни с каких, — недоумённо нахмурившись, Паша разворачивается, всё ещё сидя на барном стуле; Антон спускается по лестнице едва ли не вприпрыжку, впервые за многие дни одетый в футболку, а не в миллион толстовок и накидок за раз. У подножия лестницы он замирает, поджидая спускавшегося за ним Попова; ловит его за запястье, другой рукой обнимает за плечи, склоняется к самому уху, шепчет что-то, донельзя расслабленный и неуместно довольный, и Паша знает Шастуна слишком хорошо, чтобы не догадаться. Знает даже Попова слишком хорошо, чтобы не удивиться; Арса Паша таким не видел ещё. Слой напускной беззаботности слетел с Арсения начисто вместе с грузом обеспокоенности, которая всё это время неосозанной волей хозяина хостела распространялась на всех его жителей одновременно. Арс слушает, кивает, медленно поднимает голову, встречаясь с Шастом взглядом, и Паша чувствует себя вновь и вновь лишним; как будто подглядывает, хотя не то чтобы эти двое скрывались. — У меня даже в универе таких засосов не было, — хмыкает Дима весело и с налётом притворной зависти. — А эти вон — не, ну вы посмотрите. Совсем стыда нет. — Дима, ты чего ворчишь? — Ляйсан улыбается; Паша ловит её улыбку, отвечая тем же уже автоматически, и гораздо менее охотно переводит взгляд обратно на Шастуна с Поповым, которые успели зайти за барную стойку, но продолжают переговариваться в раздражающей Пашу манере, предполагающей, что вокруг никого больше нет. — Эй, Шастунец, — зовёт он, и Антон вскидывает голову, улыбается Паше. — Ты как себя чувствуешь? — Охуенно, — Антон, весь сияющий в своей непринуждённой честности, поднимает большой палец. — Не всё доступно даже прирождённым целителям, — не может не вставить, конечно, Арсений; прилипнув к Шасту со спины, он одной рукой обнимает его поперёк груди, а другой резво колдует, расставляя по местам чистые бокалы. — Иногда помогают самые неожиданные вещи. Не завидуй, Паш. — Было бы чему, — едко улыбается Паша; он врёт так плохо, что даже самому неудобно. Он, подумать страшно, рад за них. Не только за Шаста — за Попова тоже, черти б его побрали. Давно пора.