между руин

[10:15] — Я говорил тебе! — Заткнись. — Я говорил. Даже он знал, что так будет, он знал, понимаешь, и ты ничего не… — продолжая поддерживать в неудобном объятии бессознательного Антона, Арс пялится туда, куда сам Паша не может даже заставить себя взглянуть. — Ладно он, он мудак самоубийственный, но ты, мы могли… — Попов! Сука, заткнись. Арсений вздрагивает, как от удара; замолкает тут же, но легче Паше совсем не становится. Он всё ещё не может посмотреть туда снова. — Он может так и пролежать в отключке, — шепчет Арс, глядя теперь на обмякшего в его руках Шаста; шепчет что-то ещё совсем неразличимо. — Хрен знает сколько. Сколько, как думаешь? — он озирается, беспомощный вопреки всему, вопреки тому, что у них — получилось ведь? — Оксан? Как думаешь? Фролова поднимается наконец с пола, вымотанная до предела, синяки под глазами могут соперничать с теми, что как обычно украшают Арса; перебирается туда, куда Паша не может бросить и взгляда; кажется, садится, вздыхает: — Не знаю, как там было написано? В той книге? Нужно, чтобы организм привык заново, чтобы магия перестроилась? Ребята, — она вздыхает ещё раз, выдох на всхлипе, и Паша, продолжая сверлить взглядом стену, сжимает зубы. — Эд… — Молчи, — Попов перебивает её непривычно грубо, без намёка на участие; Паше кажется, что кого-то из них сейчас стошнит. Его, например, точно: внутри что-то скручивается тугими узлами, и он понять не может даже с непривычки, что это, — магия или горе, — или всё сразу. — Арс… — Оксана. Молчи, — на этот раз девчонка слушается, но тон Арсения не меняется совсем. — Мы разберёмся со всем. Всё сделаем. Чуть позже, ладно? Минуту дай мне, — он роняет голову, лбом Шасту на макушку, горбит плечи. — Минуту. [04:32] Откат такой, что Арсению страшно к Антону даже лишний раз прикоснуться; он бы и не трогал его, если бы Антону не становилось легче как раз-таки от этих самых прикосновений. — Нихуя не вижу, — говорит Антон и улыбается. — Арс? У Арсения разрывается сердце, почти буквально. — Я тут, — бессмысленно повторяет он, кладёт ладонь Антону на грудь. — Я в курсе, — этот придурок улыбается шире, пальцы Арсения накрывает своими. — Я бы помог тебе, — Арсений кривится, подавленный беспомощностью, — но… — Нельзя прям перед ритуалом, мы и так старались на меня магию не направлять, знаю, знаю, Арс… бля. Может, есть ещё время сгонять по-быстрому в клинику какую-нибудь? У людей же были операции на такие случаи? — Конечно, Шаст. Здравствуйте, мой парень временно потерял зрение из-за проклятия, и пока мы его не сняли, вы не могли бы обработать ему глаза или вставить новые? — Дурак, — Антон ржёт, слабо пихает его свободной рукой в плечо, наугад, но попадает аккурат в цель. — Знаешь, чё я думаю иногда? — Что? — Часто думал раньше, и теперь вот опять… Вот сдохнуть от той эпидемии было бы не обидно. Вместе со всеми, считай, ну помучаться немножко, а потом ноль проблем, да и вообще — естественный отбор, вся хуйня. — Шастун, сейчас и немым станешь. — Эй! — он снова смеётся, подлец, глаза смотрят сквозь Арсения; до рассвета чуть меньше часа, до ритуала — тоже. — Я имею в виду, ну правда. Это ж как с немагическими технологиями, когда, ну помнишь, откат? Арсений помнит, конечно. Как технический прогресс в двадцать первом веке вдруг перешёл не на семимильные шаги даже, а на бег; как люди поначалу, особенно лишённые в какой-то момент магического сообщества почти полностью, с нездоровой жадностью бросились на популяризацию умных домов, всевозможных роботов, тех самых восстанавливающих зрение линз, дополненной реальности, вживлённых в тела чипов; как спохватились — к счастью — не слишком поздно. Умные дома начали проявлять характер; роботов возможно научить невероятной производительности, но никак не приучить к привычному человечеству мышлению; от линз начали развиваться смертельно опасные болезни; от якобы вспомогательных чипов люди действительно умирали. Человечество, прыгнув сначала слишком далеко вперёд, не без сожалений откатилось назад, и Арсений согласен с большинством: это к лучшему. Не для всех вещей пришло время; когда-нибудь они вообще перестанут шевелиться, не прекращая при этом полноценно функционировать во внешнем мире; когда-нибудь они будут не только виртуально примерять и заказывать одежду, чтобы получить её через час на пороге дома, но и просто менять наряды прямо на себе, пользуясь умными тканями; когда-нибудь они заранее победят вообще все болезни, а не только известные себе. С этим нельзя спешить. — И что? — Арсений следит за мыслью, но Антона опять уносит куда-то не туда; страх смерти, конечно, часто ведёт к неуёмным философствованиям, Арсений знает это, и он с огромным удовольствием бы просто сейчас помолчал. — Сравниваешь рост магической популяции в начале двадцать первого века со скачком инноваций? — Наверное, — Антон жмёт плечами. — Типа, в конце концов всё вышло так, как должно было быть, да? Как природа задумала. Люди уже не особо в это верят, но они с природой так не взаимодействуют, как мы. — Это всё, конечно, очень мило, — не выдерживает Арсений. — Так приятно слушать, как ты болтаешь про эпидемии и естественный отбор, но давай просто порадуемся, что ты не умер тогда и не умрёшь сегодня? Антон тянет его руку к губам, целует пальцы молчаливым ответом; у Арсения всё ещё разрывается его дурацкое сердце, и он молится только, чтобы Шаст ничего такого не заметил, но с их укрепившейся связью все эти мольбы — дело провальное. — Не вздумай сожрать себя заживо, — предупреждает Антон, спокойный настолько, что его эмоция пробирается в Арсения почти насильно, поселяется в нём приятной тяжестью; будто кто-то шепчет, что всё будет хорошо. Так кажется, потому что Антон спокоен, хотя его пальцы, Арсений же видит, мелко подрагивают. — Давай мы заткнёмся и ты меня обнимешь, паникёр. Можно ли полюбить сразу и навсегда, если тебе на роду написано очень, очень долго жить? Арсению больше ста лет, и он наконец окончательно принимает, что — можно. — Давай. [07:23] Боль давит на виски, лоб, всё лицо разом, пусть даже какой-то частью мозга Арсений понимает, что сидит там же, где и сидел, что всё это — фантомное, только в его голове; слишком хреново. Кажется слишком реальным. — У меня татухи щас загорятся нахуй, — голос Эда в телепатическом пространстве, звук его мыслей по сути, ещё грубее и ниже обычного. — Не то чтоб я долго не протяну, но пиздец. — Пиздец, — легко соглашается Арсений; спутанное, всё ещё больное сознание Антона маячит перед ним чем-то вроде путеводной звезды. — Не отвлекайся. — Я дверь ищу нужную… Арсений, блядь, не мог по-нормальному это сделать, а не в ебучий лабиринт превращать? — Как смог, так и отобразил, не отвлекайся, сказал же. — Сам отвлечёшься, когда меня нахуй разорвёт, бля. Арсений отправляет в сторону Эда немного Оксаниной энергии, чистой и сильной, как и всё, чем является она сама, — единственный безупречный элемент их ритуала, ведьма, не побитая ещё ни временем, ни опытом так сильно, как остальные; мелочь она ещё совсем, но мелочь на пике активности, где-то в первой трети своего впечатляющего жизненного пути; она просто присутствует, отдаёт что может и не жалуется совсем. Арсений ей, в общем, отчаянно завидует. Вновь поморщившись от приступа боли, продолжает шептать бесконечные строки заклинания на приевшемся повторе. [05:15] Шастун послушно садится в центр сложносочинённой фигуры, которую так заботливо прорисовала Фролова пару дней назад; Арсений поддерживает его до самого конца, опускается на корточки рядом, упирается лбом в лоб Антона, качнувшись навстречу, говорит что-то; Паша старается не подслушивать. Он — как и Эдик, как и Оксана, как и Матвиенко, — старается ещё и молчать. Это сложно, потому что Шаст неловко скрещивает ноги по-турецки, нетипично беспомощный и буквально слепой, и смотреть сейчас на него — всё равно что наблюдать мучения собственного ребёнка. У Паши никогда не было детей; Шастун — самое близкое к сыну, что вообще могло когда-либо существовать, — им и с Лясей-то усыновлять разве что, последний раз вампиры или их потомки кого-то умудрялись рожать ещё где-то по линии Стэна, слишком давно, чтобы быть теперь правдой; Паша чертыхается сквозь зубы, силой обрывая бесполезный поток мыслей. Ну какие ещё дети? С Лясей? Они знакомы всего ничего, и… — Готов? — ставшая привычной хрипотца совсем рядом; Выграновский садится на своё место в нужный угол фигуры, так, что Паша оказывается ровно за его спиной. — Ну чё, братва, будем мы это пойло пить уже? Я ж натощак пришёл, ебать вас всех в рот за такие подъёмы, голодный, жесть. Паша не готов, он думает, что никто здесь не готов, но время рассвета почти наступило, и на всеобщие хотелки должно быть по барабану хотя бы хвостатому; Серёжа, и правда, уже кривится, разливая зелье по высоким бокалам. — Пахнет дерьмом, — улыбчиво комментирует Шаст, и Эд немедленно подхватывает: — А там и есть дерьмо, Макар вроде говорил? Помёт летучей мыши, какашки мамонта, ну или какая-то такая хуйня. Приятного аппетита, пацаны, — Паша не видит, но знает, что в этот момент Выграновский подмигивает Оксане. — И леди. — Хули вы такие весёлые, бля, — бормочет вдруг Матвиенко, быстро и смазанно, словно сорвало клапан с речевого аппарата; Паша, вообще, солидарен, но не показывать же? Не в такой компании и не в такой ситуации. Негатива и без того хватает — хвостатый просто перегибает палку. — Сосредоточьтесь, что ли, сука, или я один читал ваш ебучий ритуал внимательно? Насколько он опасный для мозгов и смертельный? — Хуельный, — меланхолично перебивает Антон; Арсения эта реплика будто встряхивает, он ярко улыбается секунду, хмурится затем: — Серый, не еби мозги всем. Ребята, всё получится. А знаете, почему? — Потому что мы — команда? — не выдерживает Паша, но едкий тон проглатывается Арсом, кажется, не жуя. — Паш, потому что ты мастер в своём профиле, даже если тебе пришлось привести живого транслятора… Не менее талантливого, вообще-то. Потому что я и сам не лыком шит. Потому что Окс у нас умница. Потому что Илюха, считайте, до смерти почти старался, чтобы идеальное варево нам сотворить. И потому что из-за вот тебя, — он касается, легко и неприкрыто нежно, кончика носа Шаста; тот, ухмыльнувшись, пытается поймать палец Арса губами, и Паше вновь хочется отвернуться. — Да, из-за тебя, Шастун, мы тут все команда, даже если кое-кто противится. — Ты прям мотивационный оратор, Арсений, — Эд кивает медленно, с издевательским уважением. — Попробуй скажи, что я неправ. — Да всё супер, всё круто, — Эд пожимает плечами, оборачивается, пока Матвиенко раздаёт всем бокалы, смотрит Паше прямо в глаза. — Я тебе много чего не сказал. — Эдик, полегче, — усмешка выходит нервной; взгляд оторвать не выходит. — Смахивает на прощальные речи. — Не, эта шняга — не моё, — Выграновский быстро ухмыляется, сдвигает капюшон глубже на лоб, так, что всё-таки скрывает почти глаза. — Просто факт. Я нихуя тебе не сказал, по сути, Паша. — Скажешь ещё. — Ну да, — помедлив, он отворачивается, протягивает руку за своей порцией отвратного пойла. — Ну да. — На счёт три, — резко командует Матвиенко. — Пейте уже свою дрянь. Это так банально, отвлечённо думает Паша, делая первый глоток; Серёга — техномант, ему все эти завязанные на крови и менталке ритуалы — как кость поперёк горла, ненужное что-то, древнее, устаревшее, в его голове даже устроено всё иначе, — и прожил он слишком мало, чтобы по-настоящему привыкнуть к чему-то другому; так что теперь, конечно, всё происходящее вызывает у него отторжение. Но Арсений, первым осушив бокал, бросает на Матвиенко нечитаемый взгляд: — Нам не будет слишком больно. — Пиздишь. — Нам будет больно, — перестраивается Арсений, уже явно веселясь, — но не слишком. — Пиздишь, — повторяет Серёжа, оглядывает всех строгим взглядом, вроде как учитель, оставшийся следить за группой самой отбитой школоты. — Так. Все выпили? Заебись. Арс? — Кровушки мне, — Попов с наигранным ехидством потирает руки. — Подставляйте пальчики. [08:46] У Арсения горло уже пересохло, язык немеет, невозможно, кошмарно, он слишком давно не практиковал настолько продолжительной, тягомотной и мучительной магии: цепочку заклинаний прерывать нельзя, повторять её, закольцовывать — приходится постоянно; Оксана и Эд могут только вклиниваться в его напев чем-то вроде сильного бэквокала, помогая и поддерживая, но не более. В этом ритуале телепат — основной направляющий; никогда ещё Арсения так не бесила ебучая магия чисел и всё, что с ней связано, — иначе они вписали бы в ритуал хоть кого-то ещё, хоть одного мага. Нельзя. Природа своими законами вроде как твердит: выдержите — молодцы; не сможете — ну, так и должно было, значит, случиться. У природы, наверное, голос проклятого Антона Шастуна, грёбаного фаталиста поневоле; вспышка раздражения пуще всего остального даёт Арсению силы продолжать. Он знает, что будет, если он не справится; он хочет слышать голос Антона, — фаталиста или уже нет, — хочет слышать его всегда, через два часа, через два дня, через, блядь, параллельные миры; в этой жизни нет варианта, в котором получается как-то иначе. — Я тебя слышу, — хриплый голос Эда куда слабее, чем даже минут пятнадцать назад, хотя Арсений с трудом следит за реальным ходом времени. — Нихуя ты оптимист, Арсений. — Силы тратишь, — бросает ему Арсений. — У меня вопросик. Если бы Арсений мог закатить глаза так, чтобы в созданном им ментальном пространстве это было заметно, он бы так и сделал. — Мм? — А эта чёрная хуйня — это так проклятье выглядит из-за твоих штучек, или это его реальная форма? — А не всё равно? — Да похуй вообще, — Эд хмыкает, но даже это выходит у него слабо; Арсений всеми остатками сил заставляет себя не переживать. — Прикольно. Арсений отвлекается от него окончательно; он практически перестал чувствовать Антона, — это должно быть нормально, Антон не очнётся теперь до самого конца как минимум, последние крупицы его энергии были потрачены на начало ритуала и провал в созданное Арсением ментальное поле, нечему вообще удивляться, — и всё-таки. Беспокойство зудит, сплетается с раздражением, множится на бесконечную усталость, и Арсению остаётся только ловить ртом воздух в секундном перерыве между напевными строчками. Чёрная — проклятая — материя слишком большая ещё, маячит под веками зияющей дырой; они едва ли на середине пути. [05:30] Антон отключается последним. Слишком медленно, чтобы напоследок не напрячься, высматривая силуэты едва проклёвывающимся зрением: Скруджи выглядит заснувшим прямо сидя, прикрывший глаза Воля роняет сначала ладони ему на плечи, затем и лоб на макушку; Оксана валится на спину, как в замедленной съёмке, выпевает первое заклинание, не опуская рук; Арс оставляет руки у Антона на коленях, смотрит в последний раз, говорит что-то тихо, практически одними губами, Антон не различает, но в его голове это звучит как: — Не бойся, — и Антон не боится. Не за себя. [10:13] Пашу выкидывает в реальность резко, невежливо, яростным толчком; он физически дёргается, отлетая назад и теряя свою и без того слабую хватку на плечах Эда; затылком, конечно же, бьётся об пол, но это мало волнует, в принципе, слишком мало. В Паше много чего-то — неразделённого и плохо знакомого — словно вернулась та часть магической энергии, которой долгие годы ему не хватало, но ведь не может быть так, не бывает так, и… Паша первым делом находит взглядом Шаста, — того уже подхватил себе на руки Попов, лица у обоих мертвенно-бледные, но Арсений в сознании, да и Антон пусть слабо, но дышит; рядом ворочается, тихо вслипывая от явной боли, Фролова, и Паша делает себе мысленную пометку подлечить девчонку чуть позже — самому бы сейчас прийти в себя. — Ну вот, — он первым нарушает хрупкую тишину. — А вы боялись. Эдик, слышишь… Паша смотрит наконец — прямо перед собой, — и вниз, потому что Эд валяется на спине, неподвижный, глаза закрыты, он никогда таким не был, — Эд не шебутной, в нём нет миллиона движений, но он всё равно как будто в этом самом движении всегда, даже если с виду сидит в какой-нибудь пафосной позе неподвижной сумрачной статуей; но сейчас — он не двигается. Ничто в нём не двигается. Паша пытается поймать его, — его магию, его сознание, хоть какие-то отголоски, они наловчились за дни тренировок, — не зря притирались, не зря, не зря… — Блядь! — отчаянный возглас выдохшегося Арса, больше похожий на задушенный хрип, заставляет Пашу вскинуть голову; он больше не может посмотреть вниз, больше не сможет. — Нет, — у Попова руки полны Шастуном, мысли — наверняка тоже, Паша ведь не слепой; но он всё равно прожигает Пашу взглядом человека, нацеленного найти виноватых; повторяет тихо и твёрдо: — Нет. [04:58] — На что это будет похоже? — Ты как маленький, Шаст, — Антон не видит, но слышит улыбку; утыкается лбом в плечо Арса, всем собой — в него всего, прячется в физическом коконе единственного человека, в которого без усилий смог поверить так быстро и сильно. Антон поэтому и просит — снова и снова, — ему кажется, что Арсу и самому будет проще проговорить ритуал сотню раз, уложить в голове, привыкнуть и выкинуть нахуй всё тяжелое, — прожить это заранее; Антон просит, потому что ему хочется, чтобы вера Арса в счастливые финалы перестала быть настолько нарочитой, дохуя надуманной, фактически выстраданной. Антон хочет, чтобы эта вера была не вопреки, а — просто — потому что; он бы всё отдал, чтобы не быть сейчас на собственном месте, на позиции самого беспомощного и самого слабого. Не потому, что он не умеет принимать слабость, — уже, блядь, он уже, — но если бы всё было иначе? Если бы он мог не позволить Арсению, Эду, Оксане и Паше не взваливать всю ношу на себя? Сделал бы так — по щелчку, если бы мог; но даже магия не бесконечна и не всесильна. Особенно — магия. — Ну Арс. — Я ж говорю, как маленький, — Арсений смеётся мягко, проводит пальцами по подбородку Антона, заставляя слепо приподнять голову; целует так же мягко, как будто и не торопливо совсем, губы, щёки, прикрытые веки; Антон прерывисто вздыхает, обнимает Арса крепче. — Что ты хочешь опять услышать? Что будет больно? Тебе не будет, ты отключишься где-то в первый час и всё проворонишь. Эта хрень начнёт вытягивать из нас силы немного позже, когда я первую фазу заклинания отчитаю, и тогда уже дело за моей концентрацией и силами ребят, ну и Пашиной помощью тоже, а то почти вслепую будем работать, я картинку не слеплю… — Не знаю вообще, как ты с этим работаешь, — задумчиво бормочет Антон, целует Арса в плечо, переползает так, чтобы совсем накрыть Арсения собой, надёжным весом. — Ну, со всем твоим этим эмпатическим, телепатическим, это же такое… На ощупь. — Телепортация твоя тоже — как в карту плюнуть, — Арс это специально, конечно, Антон смеётся: — Дурак, там расчёты тончайшие. А у тебя — такое… Представь, энергию направь, визуализируй невозможное, залезь в подсознание, творец, блин… Как не свихнулся ещё? — Странно, что ты так думаешь. — Нет, ты, конечно, ебанутый. — Эй. — Но в разумных пределах, — Антон улыбается шире, получив шлепок по предплечью. — В разумных, в разумных. [10:20] Они приходят в движение одновременно, молча и слаженно, будто ещё хоть одно лишнее слово окончательно всё порушит. Арсений вызывает Серёжу и, пока тот топает с первого этажа, перекладывает Шаста на только что сотворённую кровать; Паша берётся за первичное лечение совсем обессилевшей Оксаны, упорно не глядя на бездыханное тело, замершее в немного изломанной позе посреди комнаты; звенящая тишина давит на уши и на душу неподъёмным грузом, и Паша не знает, как с ней справляться. Он не может никому ничего сказать. Он не может — не хотел бы сейчас — найти Ляйсан, например, закрыться с ней где-нибудь, забыться, — в конце концов, Антона от проклятия они вроде как освободили, а всё остальное нужно просто пережить, — душевными пытками и временем, иначе никак. Паша вообще плохо всегда справлялся, находил обидчиков, чтобы те жили в его голове огромными виноватыми фигурами, на которые можно что угодно свалить; или — отвлекался на что-то значительное, на что-то совсем иное, менял кардинально обстановку, забывал, забывался, — он плохо помнит уже, как выглядела Мария, когда смеялась, — куда лучше всегда помнил непонимающее лицо Попова-младшего, если по-честному. Но бежать сейчас не хочется; некуда, не к кому. Никуда. — Живые? — в комнату влетает Матвиенко, уж он-то живее всех живых; само слово бьёт под дых. — Так… — он успел уже увидеть, как Арсений устало колдует что-то над Антоном, подлетает ко второй кровати, нагибается рядом с Пашей к Оксане. — Малышка, ты как? Оксана пожимает плечами, шмыгает носом, смотрит им за спины; Матвиенко, нахмурившись, оборачивается, и Паша чувствует смену его настроения как свою — но, возможно, ему кажется, он в эмпатии не спец. Возможно, он проецирует. — Такая хуйня, Серёг, — впервые за последние минуты подаёт голос Арс, ожесточённо и твёрдо. — Такая вот хуйня. — А Шастун?.. — Нормально всё. Хорошо. Прекрасно. Очнуться должен скоро. Слушай, ты можешь тут… Паша оборачивается тоже, не может не среагировать на внезапную паузу; Попов хмурится, уставившись на экран своих часов, и во вновь наступившей тишине Паша улавливает звук мелкой вибрации. — Кто звонит-то? — Серёжа не перестаёт хмуриться; смотрит — упорно — только на Арсения, который, как в трансе, прикладывает палец к уху, материализуя наушник. — Арс? — Попов, ау, — Паша не может не подключиться; Арсений как будто где-то не здесь, смотрит куда-то мимо всего, бьёт пальцем по наушнику, принимая вызов: — Алло? Да, — он поднимается, медленно, но с явным каким-то намерением, которое Паша не может распознать до последнего момента. — Да, я буду. До тех пор, пока Попов, прошагав через всю комнату, не распахивает дверь и не выходит в коридор. Ноги не держат, мозг хреново работает, беспокойная магия едва нацелена хотя бы на то, чтобы подпитывать Оксану; Паша тяжело опускается на кровать девушки и смотрит на охреневшего Матвиенко настолько же охреневшим взглядом:  — Это, блядь, что было? — Я не знаю, — они вместе оборачиваются к покинутому в своём беспамятстве Антону, который вдруг кажется непомерно маленьким при своём-то росте на слишком большой наколдованной постели. Серёжа, потерев ладонями лицо, бессмысленно хватается за голову. — Я вообще, Паш, не ебу.