между руин

Антон приходит в себя дёргано, резко, как после кошмара; в бессознательном порыве рывком садится на неизвестно откуда взявшейся постели, хлопает глазами пару секунд, сжимает и разжимает кулаки. Он видит. Он прекрасно видит, он прекрасно себя чувствует; нет, башка трещит так, словно по ней напрямую катком проехались и не дали при этом сдохнуть, но, — в целом, — Антон даже может отличить. У них, значит, получилось. Получилось. — Очнулся, — блекло, без всякой радости констатирует кто-то. Паша. Антон сбрасывает ноги с кровати, поворачивается, со всей силой своей вернувшейся наконец концентрации фиксируя обстановку. Напротив него ещё одна кровать, на которой то ли спит, то ли классно проводит время в полной бессознанке Оксана; Паша сидит у её ног, глядя на Антона нечитаемым взглядом; Матвиенко вышагивает туда-сюда по комнате, колдуя что-то над голографическими проекциями из смарт-часов и еле слышно матерясь; Скруджи… — А, — только и может выдавить Антон, когда его взгляд — вслед за Пашиным — падает вниз. — А что… Блядь. Что. Блядь. Нет. Антон практически кидается вперёд, не обращая внимания на ломоту в суставах; больно приземляется на колени перед раскинувшимся на спине Эдом, который… — Где Арс? — Антон не понимает; Антон не понимает ворбще ничего. — И почему вы… Сколько я был в отключке? Он что, так и лежит? Почему вы нихуя не… — В пизде твой Арс, — перебивает его злющий голос Серёжи. — Пытаюсь найти. — Не понял. — Он встал и вышел, — говорит Паша. — Ему позвонили, он встал и вышел. Антон нихуя не понимает. — Вы ёбнулись тут все, что ли? Разом? Что значит «позвонили», и что… — Он не выдержал, — на этот раз Антон вскидывает голову, чтобы увидеть Пашино лицо; чтобы тут же пожалеть, что увидел. — Он говорил, что готовился к такому большому выбросу сил дополнительно, как мы все. Что пьёт зелья, татуировки себе бьёт, всё это. Он мне напиздел, Шаст, так что он просто не выдержал. Скажи ему… Просто скажи ему спасибо. — За что?! — не выдерживает Антон; параллельно колдует на пробу, чтобы хоть на чём-то сосредоточиться, и тёплая, лёгкая волна его магии не то чтобы непривычно сталкивается с холодной смертью у его ног. — За то, что он сдох? Хочешь сказать — намеренно? — Теперь я думаю, что да. — Круто, — монотонно кивает Антон. — Кайф. Заебись. И чё? Вы собирались его так тут и оставить лежать? Ладно, Окс отключилась, у этого, — он оборванно машет в сторону вновь пришедшего в движение Матвиенко, — сердца нет, а ты? А Арс?.. — Ещё раз повторить? Арс свинтил. Свалил. Съебался. Не мешай мне его искать, малой, реально. — И вы… — Прошло минут десять, — устало перебивает Паша. — Может, пятнадцать. Мы все очнулись, кроме… Кроме. Оксане совсем плохо, я её подлечил, но ей просто восстановиться надо, проспится и в порядке всё будет, толку с неё ноль. Попову позвонили, он принял звонок, поговорил меньше минуты, вышел отсюда нахуй, мы даже понять ничего не успели. Матвиенко сразу схватился за девайсы, чтобы отследить, потому что свалил твой Арсений как зомбированный. Эда я не трогал пока, потому что я не обязан тебе, блядь, объяснять, почему. Остынь, окей? За время этого бесчувственного монолога Антон успевает наколдовать традиционно белую ткань, переместить на неё Эда в более человечное положение, без устрашающего излома рук, с закрытыми наконец полностью глазами, с полностью потухшими, поблекшими слегка татуировками; успевает обратить на дрожащего бесконечной усталостью Пашу чуть больше внимания, чтобы заметить: — К тебе вернулась нормальная магия. Паша — будто удивлённо — опускает взгляд на собственные пальцы, с которых, как у неконтролируемого подростка, срываются искры. — К тебе тоже, — абсолютно по-детски парирует он. — У меня она и не исчезала, мне нельзя было, теперь можно, охуенно себя чувствую, а ты… — Да, — Паша кивает; сжимает зубы. — Да. Очевидно, блядь. Шаст, я тебе тут ещё нужен? Антон понимает его сразу. Понимает — и отказывается принимать. Тихая паника в его голове укладывается достаточно, чтобы подходить к вещам поступательно; сначала надо разобраться с Эдом, потом — осознать произошедшее, потом уже заняться поисками Арса, потому что Антон нихуя не понимает, но Арсений, по крайней мере, жив. Точно жив — иначе Антон бы почувствовал, он уверен. Голос разума в его голове звучит почему-то голосом Арса: это твой способ защиты от потрясений, говорит он, кто же знал, Шастун, что ты такой рационализатор? Сколько минут пройдёт, прежде чем ты потеряешь контроль? Антону кажется: ничего сейчас не под контролем; в этой комнате — точно нет. И кто-то же должен. — Даже не думай, — говорит он поднявшемуся на ноги Паше. — Даже, блядь, не смей. Это трусость, и ты так уже делал, и Арс точно не виноват. Ни тогда, ни сейчас, понял? — Пошёл ты, — ощетинивается Воля. — Я о себе забочусь, тебе бы тоже давно пора. Я уже терял одного человека здесь, теперь потерял второго, и знаешь — на этот раз мне похуй, кто виноват. Ты больше не проклят — мне здесь делать нечего. — Арс пропал, — напоминает ему Антон, силясь оставаться спокойным; помогает только вернуться — взглядом и мыслями — к Эду, от одного вида которого в голове становится тускло и пусто. — Пропал. Ты не свалишь. Вот когда он так уходил и нихрена не объяснял? Паша фыркает: — Сотни раз. — Мимо меня? — с нажимом уточняет Антон, накрывая тканью Эда полностью, скрывая лицо; ведёт над ним ладонью, полузабытым заклинанием «консервируя» тело до момента полноценных похорон. — Шаст, я тебя люблю, но ты о себе многовато возомнил. Антон знает: Паша неправ. Поэтому не огрызается, а только кивает на Эда: — Мимо него? Такого? — Хорош выясняться, затрахали, — вклинивается подошедший Матвиенко. — Я со Стасом связался, попросил сюда не соваться, но что касается Шастуна — всё норм, лопоухий, на улицах можешь гулять спокойно, за твою башку временно никто денег не просит. Они пока с Белым думают, как дальше всё на Соболева раскрутить. — Заебись, — Антон тут же подскакивает на ноги. — Серёга, займись тогда Эдом, окей? Его потом надо будет по-нормальному… — Да без тебя разберусь. Оксанка ещё тут, надо, чтобы кто-то был, когда очнётся. — Молодец, — отмахивается Антон; указательный палец выставляет на Пашу. — А ты идёшь со мной. — Антон. — Я столько лет Антон, вот вообще не угрожающе. Паш, у нас Арс слился хер знает куда. Серёж?.. — Вообще нихрена, — качает головой Матвиенко; хмурится, скрещивает на груди руки. — Полный оффлайн. Так что выгружай свой арсенал дебильных симпатических ритуалов. Поиск, хуёиск, чё ты там можешь — давай. Он не мог вот так молча съебаться, не сейчас. Конечно, не мог. * Паша всё ещё противится, но всё-таки идёт следом; Антону даже не приходится тащить его — сначала до своей комнаты, чтобы навесить на себя полный арсенал колец с браслетами, — затем на улицу, где наконец не нужно накидывать на себя все вариации невидимости сразу. Хостел на этот раз опять примостился в каком-то несуществующем тупике, Антон даже не хочет знать, где именно; дует тёплый ветер, и Антон, на пару секунд замерев на крыльце, прикрывает глаза. Глубоко дышит. — Это ты колдовать готовишься или природой городской наслаждаешься? — едко уточняет Паша из-за спины. — Потому что, если второе… — Ты вообще слиться хотел, Паш, закройся. — Хотел. Ещё хотел бы предложить навскидку десяток поисковых ритуалов, раз уж ты не настроен думать о них сам. — Мне уже не шестнадцать, — Антон поворачивается к нему, улыбается — более нервно, чем хотелось бы, но уж чем богаты; демонстративно стучит пальцем себе по виску. — Соображалка работает. Есть вариант быстрее, я допёр, пока спускались. Паша вскидывает брови, явно без всякого интереса; Антон и не ожидал бы сейчас чего-то иного. — Ну? — Арс дал мне это, — подняв руку, Антон демонстрирует тонкую красную нитку, обвязанную вокруг запястья. — Недели две назад, но я тогда херово за временем следил, да и похуй. Ничего толком не объяснил, я сначала думал — свою отдал, типа, сентиментально, но своя у него на месте. А потом… Я тогда думал, показалось. Шёл искать его, и меня как будто эта нить прям привела — сам бы я искал его дольше по всему хостелу. — Волшебный клубок? — Паша только хмурится. — Думаешь, так? Побежим за ниточками, как в сказках? — Паш, — Антон тяжело вздыхает. — Давай потом? Пожалуйста. Давай горевать потом, я тебя, сука, умоляю. Ты себя чувствуешь как? — В смысле? — Твоя магия. — Нормально. Непривычно… — он резко жмёт плечами. — Нормально. — Супер. Я тоже, если тебе интересно. Взгляд Паши слегка смягчается, хотя не то чтобы Антон напрямую этого добивался: — Шаст, ты же понимаешь… — Я всё понимаю. Я просто прошу — всё остальное потом. Сколько угодно, но потом, иначе я вместе с тобой свалюсь в эту дыру, я сам, — Антон вздыхает ещё раз. — Я сам… Но без Арса, бля, короче. Никак. Пожалуйста. Антон уверен: ещё немного, и он взорвётся. Он Паше, в целом, готов аплодировать, — за то, что тот ещё не сбежал на самом деле, и за неестественную какую-то стойкость, в которой ничего хорошего нет, но сейчас это слишком полезно, чтобы не использовать, пока время есть. Он готов аплодировать, готов вообще всё, что угодно делать, лишь бы не думать — ни о чём- не погружаться глубже поверхности. Ритуал закончился; почти все живы; Антон больше не во всемирном розыске; Арса надо найти. На этом всё. Потому что, если не всё, то: Эд на спине посреди ритуальной комнаты; Эд, смеющийся в углу бара; Эд, рассказывающий про Дану так, словно это произошло либо век назад, либо вчера; Эд, в пьяном угаре угоняющий чей-то велик в центре Рима; Эд, пытающийся научить его набивать самую первую магическую татуировку; Эд, который не стал готовиться к ритуалу так, как остальные. Если не всё, то: Оксана без сознания на кровати; матерящийся Матвиенко; безжизненный взгляд Паши; отсутствие Арса в комнате; до сих пор прячущийся в хостеле Белый; всё ещё внезапные новости об умбракинезе Клячкина; непонятные звонки. — Я думаю, — начинает вдруг Паша, перебивая еле всколыхнувшийся поток ненужных антоновых мыслей. — Я помню… Эдик говорил, Арсу приходило голосовое. От Соболева. — Какого? — Антон не глядя спускается по оставшимся двум ступенькам. — Какого хуя? Когда? — Неделю назад, где-то так. Что-то стандартно угрожающее, я особо не слушал. — Особо не слушал. — Бля, Шаст. Не воспринял настолько всерьёз. Все эти типа злодейские приколы, позвонил, прошипел там что-то, он же ебанутый — если глобально. Ничего такого. У Антона нет даже настроения злиться; он оставляет всё это на Пашиной совести, хватается за запястье, накрывая пальцами красную нить: — Думаешь, он и звонил? — Больше ничего не вижу правдоподобного. — Ну пиздец, — Антон прикрывает глаза. — Защиту мне накинь какую-нибудь, окей? Чтоб без звуков. Ну пиздец… * Он скучал по возможности колдовать, и на минуту это становится настоящей отдушиной, — как будто ничего не произошло, — Антон просто колдует, активируя по очереди нужные кольца, не отрывает пальцы от единственной нити, буквально связывающей его сейчас с Арсом, и вокруг ничего, — Паша где-то на периферии, — вокруг ничего, магия внутри, полноценно, тепло, как надо. Ещё минут пять не происходит ничего. Потом… — Где-то в старом Сити, — Антон распахивает глаза. — Крыша. Я не уверен. Паш, руку давай. — Мы телепортироваться будем по координатам «я не уверен»? — Да похуй, бля, к дверям башни, оттуда разберусь, хватайся уже, — Антону хочется зажмуриться снова. Видеть — охуенно, конечно, особенно если полсуток недавно проходил практически слепым, — но это только в теории, — на практике Антон на мир после ритуала уже насмотрелся, и ему как-то не нравится нихрена. И — да, он понимает, что стоило бы собрать подкрепление; что стоило бы организоваться, всё продумать, и он сам после снятия проклятия чувствует себя то ли слишком хорошо, то ли слишком плохо, и Пашина вернувшаяся магия вряд ли может быть сейчас действительно стабильна; Антон очень взрослый мальчик, и голова у него работает хорошо. Проблема в том, что — Арс. Речь об Арсе, ни о ком другом; Антон не может полагаться только на голову, когда Арс пропал, — вышел, ушёл, ничего не сказал, и мозг Антона в который уже раз прорабатывает все варианты, от самых очевидных до самых фатальных, — и, возможно, стоит прислушаться к своей рациональной части, перегруппироваться, собрать максимум информации, но у Антона всегда были проблемы с тем, чтобы прислушиваться к своей рациональной части. Он, в принципе, не особо доволен, что она у него каким-то образом развилась; как будто эволюционировала немного отдельно от его жизненного пути, в котором были в основном поиски себя, мертвецы и невнятные разочарования. Антон повторяет: — Паша, — с нажимом, резко. Паша берёт его за запястье, — то, на котором нет нитки, выше связки браслетов, — и через секунду они уже стоят около небоскрёба, в котором Антон узнаёт башню «Око» в основном потому, что сердце старого Сити не поменялось ни капли, — городская архитектура только разрасталась вокруг, что-то вроде высокотехнологичных щупалец или внезапной болезни, — Антон не такой уж фанат. Арсений успел рассказать, что участвовал в строительстве этого района и до, и после эпидемии; успел рассказать, что срубил нехилые бабки. Антон не в курсе, зачем думает об этом теперь. Антон чувствует — они там, где надо, и Паша смотрит на него бесстрастно и терпеливо, как будто ему вообще поебать; Антон сжимает зубы. — Нам точно наверх. — Мне всё это не нравится. — Я знаю, — сквозь зубы отмахивается Антон; покрутив запястьем, выхватывает из воздуха (хорошо хоть, хостел позволяет забирать из него собственные предметы) крохотный мешочек с перетёртым клевером. — Я знаю, что я тупой. — Тупой — это реально, Шастун. На твою жизнь столько было положено в последний месяц, ты её едва выхватил — и бежишь отдавать. — Я тебя не заставлял… — Паша смеряет его таким взглядом, что Антон немедленно осекается; вздыхает. — Окей, заставлял. Но не настолько. Мог со мной не переться. Паша пожимает плечами; ему похуй, снова осознаёт Антон, пытаясь запретить себе думать сейчас об этом, — ему уже похуй теперь, куда идти. Антон прикрывает на секунду глаза; высыпает клевер себе на ладонь, одними губами бормочет короткое заклинание и сдувает порошок в сторону башни; ветер, повинуясь одному только Антону, уносит его не к дверям, а наверх — прямиком на высоту восьмидесяти семи этажей. Хоть в чём-то, блядь, ебучие стихии ему подчиняются. — Ну? Антон? — Их двое, — он хмурится, не доверяя очевидному. — Непонятно, что делают. По-моему, просто сидят. Они там вдвоём. — Надеюсь, ты понимаешь, что если это Соболев… — Это Соболев. — …то он нас по-любому уже засёк? Я отписался Матвиенко, пока ты игрался со своим клевером, и Родригезу. — Ему-то зачем? — Порталы. Мало ли, — Паша пялится на него как на идиота. — Если ты не заметил, Оксанке было не до нас. И я уже говорил, что Соболев нас по-любому засёк? — Значит, — Антон улыбается даже для себя самого хищно, — нам терять нечего. Он смотрит на Пашу с молчаливым вызовом, — последний шанс бросить его одного, — и Воля знакомым жестом вновь обхватывает пальцами его запястье. * Арсений сидит прямо на крыше, скрестив по-турецки ноги, и в первую секунду Антон чувствует себя обманутым, ведясь на расслабленность позы. Арсений смотрит на него пусто, горько, — Антону было бы страшно за него или за себя, если бы он не израсходовал всю эту эмоцию за время действия проклятия, — и тихо, но отчётливо произносит: — Зря ты пришёл. — Ещё и привёл лишнего, — слева к Арсу подходит Соболев; Антон вскидывает руки в автоматическом жесте, предваряющем практически любую стандартную магическую атаку, но Соболев успевает быстрее. Выбросив руку в сторону, он выставляет открытую ладонь в сторону Паши, — это занимает всего-то долю секунды, и, — Антон не успевает среагировать вовремя, и Паша не успевает тоже, и, — секунда проходит, а Паша летит с крыши башни «Око», как будто в нём нет более века опыта и магии; как будто Соболев каким-то хером опять оказался сильнее других. Антон даже не вскрикивает, — шок, наверное, просто не получается, — телепортируется к краю крыши, готовый прыгнуть следом, перехватить Волю как угодно, как-нибудь же получится, — но Родригез явно успел получить сообщение, потому что чётко сотворённый портал раскрывается ровно там, где нужно, и ловит Пашу быстрее, чем тот успевает пролететь хотя бы двадцать этажей. — Мразь, — шипит Антон, разворачиваясь; Соболев легко уходит и от первого файербола, и от следующих трёх, мелкая и прыгучая сука. — Какая же ты мразота, а. Соболев выставляет щит, поглощающий две следующих атаки; куда-то мимо Антона, едва задевая, пролетает мысль о том, что напротив него — Илья. Тот его друг, Илья. Илюха, с которым они затевали дружеские полумагические спарринги; Илюха, который неплохо знает его манеру боя, и… Скульптура сбоку от переместившегося Антона, — невнятная абстракция, Паша всегда звал такое «Малевич в квадрате», — отбрасывает тень, и Антон замечает движение краем глаза сначала, уворачивается автоматически, но не успевает секунду, когда вышедший из тени скульптуры человек исчезает, а потом выскакивает из его собственной; скручивает Антону руки, быстро цепляя наручники, и Антон сначала сдавленно рычит от внезапной боли, — браслеты смазаны чем-то, сотворённым явно из магической версии дельфиниума, кожа горит ебучим огнём, — а затем уже соображает, что знает такие наручники. Он может их сбросить — дело пяти минут, вот только Антон вообще не ебёт, что произойдёт за это время, потому что Арсений всё это время так и сидит — понуро, молча. Как не в себе. — Послушай меня минутку, братец, ну, — смешливо просит Илья, расслабленно усаживаясь рядом с Арсом. — Просто поболтаем, давно же не виделись. Антон сверлит его взглядом; Клячкин исчезает опять, и Антон опасается, что сука-умбракинетик пошёл ловить Пашу, Родригеза и любого, кто сейчас наверняка внизу, но думать об этом прямо сейчас бессмысленно. Антону надо выбраться из ебучих наручников; Антону нужно схватить Арса в охапку и смотаться с крыши; Антону нужно грохнуть масляно улыбающегося мужика, которого он когда-то почему-то называл другом, не зная о нём, наверное, вообще ничего. Он сорвался тогда, получив записку от Ильи, и сорвался сейчас, едва почувствовав Арса через связь и через нить. Антону нужно пересмотреть свою склонность к спонтанным решениям. — Блядь, — говорит он, не желая знать ничего, что Соболев мог бы ему сказать; упорно смотрит на Арсения. — Блядь. Арс. — Ты такой тупой, Антох, — Соболев звучит почти ласково, как будто Антон — всё ещё его друг, просто немного заебал. — Что с ним? — Я не надеялся на стандартные злодейские речи, честно, — теперь он скалится. — Но раз уж ты спросил. С ним много чего. Например, то, что ты сегодня сдохнешь. — Ага, — Антон нихуя не впечатлён, но и Соболев слишком подозрительно не впечатлён тоже. — А может, и не сегодня, я ещё не решил. Но ты реально тупой. Заиметь реальную слабость за пару несчастных недель, потом ослабить эту слабость ритуалом… — Антон переводит на него тяжёлый взгляд, но Соболев смотрит на Арса; смотрит так, будто пытается что-то ему сказать. Будто что-то, блядь, говорит, потому что Арсений достаёт припрятанный в ботинке невесть когда нож и приставляет его к своему горлу. Лениво, расслабленно, так же, как Соболев сейчас звучит. Нет. — Прикольно, конечно, — продолжает Соболев, пока Антон пытается одновременно втихаря колдовать, не выть от боли и не терять Арса из виду. — Прикольно, что я смог поймать его в таком состоянии, да? Нет. Арсений не двигается; застывает так, с ножом у горла, и смотрит куда-то мимо, и Антон пытается думать быстро. — Ну, не переживай ты так, — весело требует Соболев, пожимая плечами. — Это всего лишь твоя вина.