Затащи меня под рояль

Слэш
R
Закончен
1026
автор
Kori Rei соавтор
Anel_ko соавтор
Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Описание:
Всё в этой жизни когда-то случается в первый раз. И так здорово, когда твой первый раз не похож больше ни на чей другой!
Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию
Награды от читателей:
1026 Нравится 56 Отзывы 100 В сборник Скачать
Настройки текста
      Когда у Донована Майлза брали очередное интервью, в конце неизменно звучал один и тот же вопрос — когда же наконец-то знаменитый дирижёр симфонического оркестра «Каприччио» осчастливит какого-нибудь альфу, согласившись принять предложение руки и сердца. Тем более что возраст у Майлза на грани критического — скоро сорок, деторождение для столь зрелых омег становится опасным.       Майлз же неизменно отвечал, что он уже с детства обручён, повенчан и счастливо женат на том единственном, что ему дорого — на музыке. Освоивший в пять лет фортепиано, к семи годам ставший самым юным лауреатом престижного музыкального конкурса, к семнадцати собравший коллекцию всех мыслимых наград за победы в состязаниях пианистов, Майлз не остановился только на одном инструменте. Он виртуозно играл на скрипке, вводил в транс мастеров фламенко и адептов кантри, мог заворожить полчища крыс или выводок кобр — на выбор — когда брал в руки флейту, а однажды в шуточном баттле заставил виртуоза-барабанщика группы «Dream Station» Найка Санджини* с досадой сломать палочки.       Но только став дирижёром «Каприччио», Донован Майлз обрёл себя по-настоящему. По мановению магического жезла, в который обращалась в его руках дирижёрская палочка, музыка, личная богиня Майлза, обретала многоголосие и взмывала прямо к небесам, увлекая за собой слушателей. Донован с восторгом тонул сам в волнах необозримого океана звуков и передавал свои ощущения музыкантам, зрительному залу за спиной и даже тем, кто смотрел выступления оркестра в записи. Гибкий, тонкий, с лёгкими, разлетающимися при малейшем движении белокурыми волосами, омега не стоял за дирижёрским пультом — он пританцовывал, он отдавался музыке до последней капли, то горбя плечи, то напряжённо выпрямляясь, то подпрыгивая в такт стаккато. И сердца тех, кто наблюдал за Донованом Майлзом, начинали вторить ритмом торжествующему великолепию музыкальных фантазий.       Став официальной звездой столичного центра искусств «Гамма», неизбежные для любого омеги сезонные пять дней гормональных бурь Майлз коротал не в запертой на все замки квартире, подобно прочим одиночкам успокаивая бунтующую плоть травяными настоями. Он перебирался в специально оборудованную для него в здании музыкального театра студию — чтоб провести эти пять дней за роялем, огромным, как айсберг, и таким же белым. Рояль был наперсником Донована, его духовником и другом. Только эти белые клавиши удостаивались чести принимать на себя ласку слишком чувствительных в такие дни пальцев Майлза, только роялю было дозволено отражать в полированных боках обнажённое тело омеги, для нежной кожи которого прикосновения даже лёгкой ткани казались невыносимо грубыми. Донован играл часами, до тех пор, пока от усталости не начинало ломить руки и спину, и не оставалось никаких других желаний, кроме как добраться до узкого дивана и вырубиться. Наверное, если бы он записывал свои импровизации во время таких затворничеств, набралось бы композиций для нескольких сборников инструментальной музыки. И наверняка эта музыка пришлась бы по сердцу очень и очень многим людям — тем, кто влюблён в гений великих композиторов, классиков и современников, и страшно жалеет о краткости человеческой жизни лишь потому, что её не хватит на вечное благоговейное служение искусству.       В святилище Донована Майлза не было доступа никому, даже уборщикам. Порядок в студии омега поддерживал своими силами. Но в тот несчастливый день, когда лопнула водопроводная труба в пошивочном цехе, расположенном прямо над студией с белым роялем, оркестр «Каприччио» и, само собой, его дирижёр находились в гастрольном турне. Хоздиректор театра выдал ремонтникам запасной ключ от студии, те поменяли подмоченные плиты звукоизоляции на потолке и заменили электропроводку. Белый рояль сдвинули к стене и накрыли полиэтиленом, чтобы не испачкать. А после ключ перекочевал к Таю Швейцеру, рабочему сцены, в чей перечень обязанностей входила установка стационарных музыкальных инструментов на нужные места. Каким-то образом этому угрюмому могучему альфе удавалось расположить фортепиано и арфы так, что их звучание становилось объёмным, даже не требуя специального усиления.       Кто ж знал, что именно этим утром, когда Тай, переодевшись в свой рабочий комбинезон, отправится в личную студию Донована Майлза, там его будет ждать не только белый рояль, но и его владелец?

***

      Предвестники того, что приближается течка, появились у Донована в курортном городе на самом юге страны. За пару дней до этого разыгралась самая настоящая трагедия внутри оркестра: первая скрипка, омега, застав в одной постели своего любовника (альт, бета) с законным мужем (виолончель, альфа), с горя отправился топиться в море, прыгнул со скалы, благополучно был выловлен из пучины бросившимися следом неверными возлюбленными и доставлен в больницу. Ничего страшного с первой скрипкой не произошло, но врачи настоятельно порекомендовали ему неделю постельного режима. От этих событий лихорадило весь оркестр, репетиции срывались одна за другой, и менеджер, посоветовавшись с местными устроителями концертов «Каприччио», принял решение прервать выступления на неделю. Чтобы музыканты успокоились, пришли в себя, разобрались, кто на чьей стороне, и начали уже работать в полную силу. Донован был рад передышке, турне хоть и шло с огромным успехом, но уже изрядно всех вымотало. Благо, что этот курортный город — предпоследний в списке, затем ещё один мегаполис, возвращение в столицу, заключительный концерт сезона и долгожданный отпуск.       Вытягиваясь на мягкой постели в гостиничном номере, Донован лениво размышлял о глупости первой скрипки, своего давнего друга Алекса, связавшего судьбу с такой же неуравновешенной творческой личностью, как он сам, о неуёмных сексуальных аппетитах альф и чертях в омутах сердец невозмутимых на вид бет. Конечно, теперь не могло быть и речи, чтобы эти трое играли в одном оркестре. Алекса Майлз никуда не отпустит, но вот альту и виолончели однозначно потребуется замена. Жаль. Сыгранность именно струнной группы «Каприччио» — на грани сказки, им достаточно простого взмаха руки, чтобы понять своего дирижёра, и не нужно разжёвывать по тактам, как, например, кое-кому из духовиков.       В какой-то момент, представляя мысленно любовника и мужа Алекса в одной постели, Донован понял, что слишком яркие у него образы перед затуманенным взором. И как-то неправильно жарко в номере, где кондиционер включен на полную мощность.       Заглянув в календарь, Майлз сообразил, что чуть было не прозевал начало течки.       Рано утром частный самолёт поднялся в небо с курортного аэродрома, увозя Донована Майлза в столицу, где тот надеялся провести дни, заполненные огненной телесной жаждой, в прохладных объятиях творимой им музыки.

***

      — Вы кто? — Донован, с ужасом разглядывавший своё неузнаваемо преобразившееся тайное убежище, с неменьшим ужасом уставился на высоченного альфу в рабочем комбинезоне, бесшумно возникшего на пороге распахнутой двери. — Что здесь произошло?! Кто вы такой? Почему… что… что происходит?!       — Авария была. Потолок залило. Меняли. А я это… я здешний рабочий сцены, Швейцер моя фамилия. Рояль надо передвинуть. На место.       До Майлза с трудом доходил смысл того, что говорил альфа — его тело уже скручивало горячими судорогами, от желания остудить кончики пальцев о прохладные белые клавиши сводило скулы.       — Передвинуть… рояль? Зачем? Уходите! Не надо ничего передвигать. Немедленно уходите! Как вы попали сюда, кто дал вам ключи?! Отдайте мне! Ни у кого не должно быть ключей от моей студии!       — Так авария же была, а запасные ключи у хоздиректора от всех помещений есть, — Швейцер втянул воздух ноздрями, зрачки его глаз расширились. — Мистер Майлз, с вами всё в порядке?       — Да! Давайте ключи и уходите! Ну?       Тай был бы рад выполнить требование знаменитого дирижёра, но его ноги будто приросли к полу. Запах… ни с одним другим на свете не сравнимый чудесный запах цветущей вишни, самый любимый запах альфы со времён, когда он был совсем малышом.       — Мистер Майлз… позвольте, я просто передвину рояль на нужное место. И сразу же уйду, клянусь.       — Ну… хорошо. Только быстрее!       Тай задержал дыхание, когда проходил мимо напряжённо застывшего у стены омеги. Нельзя, нельзя даже смотреть в его сторону — ведь кто он, рабочий муравей с самых нижних ступеней социальной лестницы, и кто этот белокурый хрупкий ангел, высшее существо, чьё предназначение — взлетать в небеса на крыльях музыки и уносить следом за собой тысячи восхищённых сердец? Швейцер был влюблён в дирижёра «Каприччио» с первой репетиции, на которой увидел его за дирижёрским пультом — в обычном пуловере и джинсах, с собранными в смешной хвостик белоснежными волнистыми прядками. А когда в театре начался концертный сезон, Тай понял, что отныне больше никогда не посмотрит ни на какого другого омегу: Донован Майлз, в строгом чёрном фраке и с одухотворённым нездешним лицом занял всё пространство в душе альфы, потеснив даже неугасимую любовь к латте с меренгами.       И вот свершилось немыслимое чудо — они рядом, в одной комнате, наедине. Не в огромном концертном зале, где Тай может лишь издали любоваться стройной фигурой гениального дирижёра, не в фойе театра, где устраиваются фуршеты и справляются юбилеи, и куда Таю доступ открыт, как проверенному надёжному блюстителю порядка, а совсем, совсем наедине. Можно подойти к Доновану Майлзу так близко, что будет различима каждая из его чудесных длинных ресниц, тёмными опахалами прикрывающих яркие серые глаза. Можно прикоснуться к нервно сжатым длинным пальцам, чьей волей взмывают вверх копья смычков и разрывают барабанные перепонки ревущие фанфары. Можно… Можно…       Нет. Нельзя. Не так, не сейчас, когда Майлз явно на грани нервного срыва. Пусть Тай Швейцер и простой работяга, но накидываться на течного омегу без его согласия, без взаимной тяги — это подло.       — Я быстро, не беспокойтесь.       Белый рояль, производивший впечатление абсолютно неподъёмного, легко откатился от стены и встал точно посередине студии. Немного не там, где находился раньше. Но не успел Донован открыть рот, как альфа, недовольно покачав головой, сдвинул рояль чуть ближе к западной стене.       — Вот. Попробуйте сыграть что-нибудь, мистер Майлз.       Донован подождал, пока Швейцер скатает в рулон снятый с рояля полиэтилен, пододвинул к инструменту вертящийся табурет, поднял крышку. Белые клавиши, прохладные, чистые, отозвались прикосновениям горящих кончиков пальцев хрустально-звонкой капелью.       — Он… стал звучать по-другому…       — Плохо? Позвольте, я тогда ещё передвину.       — Нет-нет! Звук стал таким богатым… невероятно!       Майлз закрыл глаза, и его руки быстро-быстро забегали по клавишам рояля. Тай, не находя в себе сил отвести взгляд от этих чутко вздрагивающих пальцев, шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Запасы выдержки, которые альфа считал в себе неисчерпаемыми, таяли быстрее, чем мороженое на солнцепёке.       Дирижёр открыл глаза и улыбнулся. Внутри разжалась тугая пружина, музыка вновь очистила душу и мысли, сделав волнение тела второстепенным. И так спокойно, так хорошо дышится… какой-то невероятно приятный запах в студии, точь-в-точь как ароматный ветерок с морского побережья, которое Донован покинул несколько часов назад. Запах солёной прохладной воды, влажного песка, ещё не нагретого солнцем, растущих на бульварах кипарисов… Самый любимый запах из детства, когда маленького Дони отправляли на лето к жившим на побережье дедушкам. Кто-то шумно выдохнул рядом, шевельнулся, и чарующий запах усилился.       — Вы…       — Простите, мистер Майлз, я сейчас уйду!       — Подождите…       — Я сейчас уйду, — Тай решительно сжал кулаки и выпалил, глядя прямо в изумлённо распахнутые серые глаза: — Только позвольте мне сначала поблагодарить вас! Понимаете, я совсем не разбираюсь в музыке. Не знаю ничего про композиторов и как что называется, сонаты там, фуги… Тёмный лес для меня, честно! Но… я хожу на все концерты «Каприччио», мистер Майлз. Даже когда у меня выходной, я всё равно прихожу и покупаю билет, мне не жалко денег на самый дорогой билет, правда. Потому что я хоть и не разбираюсь во всём этом, вы… я на вас смотрю и… я не знаю, как сказать, но я всю эту музыку… я её вижу. Вот вижу и будто летаю вместе с ней. А иногда падаю. И даже умираю. Мне хочется то плакать, то радоваться, когда я слушаю и смотрю на вас… на то, как вы сами летите и все за вами летят, и тоже… кто плачет, кто улыбается. Вы… вы необыкновенный, мистер Майлз! Если у музыки есть душа, то это, наверное, вы. Вот… Простите, если лишнего наговорил. Я пойду. Ключ на рояль положил, потом хоздиректору отдайте, а то мало ли, опять какая авария может быть, никто не застрахован. До свидания. Спасибо вам.       Тай уже прикоснулся к дверной ручке, когда за спиной прозвучало тихое:       — Не уходите…       — А? — альфа обернулся. Донован Майлз сидел за огромным роялем, сжавшись в комок и обхватив себя за плечи руками, будто от внезапного порыва холодного ветра. — Что-то не так?       — Не уходите… Хотите, я вам ещё сыграю?

***

      Как получилось, что альфа оказался сидящим на полу у ног Донована Майлза, Тай не мог бы объяснить, даже если бы захотел. Единственное, что он запомнил — как повернул рычажок на дверном замке, чтобы студию нельзя было отпереть снаружи. А потом… вначале он просто стоял у двери, слушая, как играет Майлз, теряясь в бескрайнем океане, где единственной зацепкой для глаз были длинные сильные пальцы, рождающие музыку. То, как они ласкали клавиши, как светились даже на фоне белоснежного рояля — звало к себе, манило, как притягивает морских птиц огонь маяка, как влечёт мотыльков трепещущий огонёк свечи. Тай не запомнил, как преодолел бескрайний океан, разделявший их с Донованом, как опустился на колени перед омегой, не смея прикоснуться даже к мыскам его летних туфель, как поднял голову кверху, чтобы увидеть полузакрытые глаза, нежную кожу под подбородком, взлетающие лёгкие белокурые пряди. И к уже привычному восторгу перед непонятной, но такой красивой стихией — музыкой, присоединилось непривычное чувство умиротворённости — это то место, где ему хочется быть всегда. Вот здесь, возле его ног, глядя на него снизу вверх. Всегда, до конца дней, до конца вселенной.       Донован играл, ощущая, как клавиши, обычно такие приятно-прохладные, наливаются непонятным жаром. Музыка больше не успокаивала, она будоражила и без того распалённое тело, громыхала так, что становилось больно ушам и болезненно отзывалось толчками рвущегося из груди сердца. Единственное, что немного приглушало этот жар — запах морской воды, ещё прохладного песка на пляже утром, перед рассветом, едва проснувшихся от зимней дремоты кипарисов. Запах, исходящий от того, кто сидел возле его ног и смотрел снизу вверх, не смея прикоснуться даже пальцем.       — Не могу… больше…       — Мистер Майлз… что с вами? Совсем плохо, да? Давайте я вызову врача, подождите, я сейчас… мистер Майлз? Что вы делаете?! Мистер Майлз…       — Меня зовут Донован. Вы же это знаете? А как зовут вас?       — Тай.       — Тай… Красивое имя…       — Что вы делаете, мистер Майлз…       — Донован.       — Донован…       Наверное, только так и было правильным — если слишком далеко заплыл в океан и не знаешь, как выбираться обратно, надо сдаться и утонуть? И пусть потом океан выкинет на берег бездыханное тело и равнодушно отступит обратно холодными серыми волнами — но пока божество, повелевающее этим океаном, само срывает с тебя одежду, так не всё ли равно, как велика будет расплата за прихоть единственного божества, для которого живёшь на свете?       Вряд ли у Тая в голове всё так красиво придумалось, он вообще не думал словами. Это уже потом, много времени спустя, получилось так всё описать — и только в мыслях, не делясь ни с кем.       А в реальном мире оказалось, что Донован Майлз, ни разу в жизни не подпускавший к себе ни одного альфу, стеснителен до невозможности. А ещё во время ремонта из студии вынесли узкий диван, на котором спал утомлённый игрой на рояле омега. Да даже если бы и был диван — Тай бы на нём не поместился.       Поэтому самый свой первый раз Донован Майлз впоследствии вспоминал не иначе, как смеясь до слёз. Потому что всё произошло не на белоснежных простынях, усыпанных лепестками роз, как мечтают романтичные юные омеги, а под белым роялем, на расстеленном прямо на полу рабочем комбинезоне Тая Швейцера. А чтобы Донован перестал сгорать от смущения, Тай накинул на рояль полиэтиленовую плёнку — и в импровизированном «домике» получились вполне себе сносные, пусть и полупрозрачные стены, надёжно отгородившие их обоих от всего остального мира.

***

      Конечно, их брак считали мезальянсом. Естественно, биографию Тая Швейцера просматривали с лупой и выискивали сотню причин, по которым альфа мог бы вынудить знаменитого дирижёра пренебречь общественным мнением и соединить судьбу с плебеем. Одно время даже поговаривали о шантаже, и тогда уже биография самого Майлза заново шерстилась неутомимыми искателями правды.       Но Доновану и Таю на общественное мнение было, в общем-то, глубоко фиолетово. Майлз учил своего альфу музыкальным терминам, а Швейцер отныне неизменно отправлялся во все турне с «Каприччио» в качестве носильщика и охранника. Последнему обстоятельству особенно радовался хоздиректор музыкального театра «Гамма» — Тай в одиночку выполнял обязанности сразу целой команды обслуги, что позволяло здорово экономить на оплате.       Когда у Донована Майлза теперь брали очередное интервью, то непременно звучал вопрос — каким же волшебством Таю Швейцеру удалось захомутать знаменитого дирижёра, не раз заявлявшего, что он навсегда обручён только с музыкой. И Донован постоянно отвечал одно и то же:       — Он оказался тем человеком, который сумел увидеть музыку, не понимая её, не умея слушать — потому что у меня получилось ему показать её.       Журналисты смолкали, теряясь в догадках — как можно ПОКАЗАТЬ музыку, но Донован Майлз отказывался пускаться в дальнейшие объяснения.       Не рассказывать же охочим до чужой личной жизни людям самое сокровенное? Такое же нежное и значимое, как, например, фраза, что служит для них с Таем сигналом к началу этой самой, совсем-совсем личной жизни. В те редкие счастливые вечера, что им удаётся провести дома, наедине, альфа садится у ног своего избранника, вдыхает запах цветущей вишни и спрашивает, глядя на Донована снизу вверх:       — Что мне сделать для того, чтобы поверить, что ты на самом деле со мной, что всё это — реально?       И Майлз ему отвечает, лукаво щуря глаза:       — Затащи меня под рояль… ____________________________________________________       P.S. Струнная группа в оркестре «Каприччио» осталась прежней. Просто у первой скрипки теперь два законных супруга — и в слаженном звучании скрипки, альта и виолончели даже самый строгий критик не сможет уловить ни единой фальшивой ноты.
Примечания:
*кто в этом месте хихикнул и напел про себя Pull me under I'm not afraid, тому медаль на косуху;)

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты