Пиши обо мне

Да перестаньте сомневаться. Всё что вы ни напишете, будет прекрасно (а все что не напишете, тем более). Е. В. Харитонов На рыжеватой стене, над кроватью, висела чёрно-белая фотография в тонкой рамке. Двое высоких мужчин на фоне кирпичной стены. Худой мужчина с чёрными волосами, в клетчатом жилете и пиджаке, строго смотрел в объектив. В руке держал шляпу. Рядом с ним, даже слишком близко, стоял юноша лет восемнадцати, в пальто. Он не смотрел в камеру. Его лицо было обращено к мужчине, а его улыбку можно было назвать бессовестно влюблённой; его обожание к мужчине было бы заметно даже для человека, не знающего, кто эти люди со старой фотокарточки. Они были одной из самых крепких пар своего века. Тогда, лишь познакомившись и влюбившись, они, конечно, не могли об этом знать. Младший из них до семи лет жил в Англии, а в Москву попал почти что случайно — по прихоти своей матери, в 1905 году, чуть ли не в разгар революции. Мать через пару лет умерла, а мальчик был вынужден остаться в Москве на попечении своей далёкой родственницы. Играл незначительные роли в театре. Там, кстати, он и встретился со своей судьбой, своей любовью — Филиппом Лестером, одним из самых знаменитых поэтов своего времени. Поэт увёз его в Петербург. В нижнем углу фотографии размашисто подписано: «Октябрь 1915. Москва». Фотография, как и остальные фотографии на стене, была едва ли различима в полутьме комнаты. Стемнело вечером рано, лампа на столе светила тускло. В квартире было душно. С кухни доносился лязг и запах тушёного. Поэт Филипп Николаевич Лестер, тот самый черноволосый мужчина с фотографии, сидел за столом. Он мало изменился. Как тогда, в тридцать лет, так и сейчас, в сорок, его волосы были подстрижены и зачёсаны назад, и от их черноты ещё белее казалась кожа. И, кстати, поэт так и не избавился от любви к клетчатому, так что дома, если не планировалось визитов гостей, носил жёлтый халат в крупную клетку. Филипп Лестер начинал свой дневник. Он давно подумывал об этом, а тут как раз Даниил подарил новую толстую тетрадь — вещь довольно ценная. Лестер вёл дневники в молодости, потом забросил, и старые дневники пылились в коробке под кроватью. «1925, 25 сент., пятница», — было выведено на первой строке. Странно было начинать дневник так внезапно, в конце месяца, под конец недели, посреди осени. Но Лестер не придавал этому значения. Он давно уже чувствовал, что дни, недели и месяцы его жизни стали сливаться, и чтобы хоть как-то их различать, чтобы они перестали с такой страшной скоростью течь песком сквозь пальцы, Лестеру нужно было начать вести записи. Не обязательно каждый день — на это ушло бы слишком много бумаги и чернил, но хотя бы раз в неделю. Кроме того, Лестер был не последним человеком в мире литературы. Он был одним из самых значительных и «влиятельных» поэтов того периода, который потом начнут называть Серебряным веком. Так что ему было что сказать и о себе, и о своих знакомых и друзьях — тоже довольно известных творческих натурах. «Заходили с Даней к Б. Л.…», «Перечитывал вечером «Сети»…», «Катя обещала скоро кончить иллюстрации», — писал Лестер, «конспектируя» события последних дней. В коридоре слышался тихий скулёж Чарки — собаки Лестера и Даниила, подобранной ими на улице пару лет назад (соседи порой жаловались на её склонность к ночному вытью и грозились доложить об этом управдому). Маленькая жёлто-рыжая дворняга почти каждый будний вечер проводила в коридоре, поджидая, когда же Даниил вернётся домой. Лестера раздражал слабый, мерцающий свет лампы: это мешало писать. Ручка карябала бумагу, и Лестер надеялся, что чернила, купленные недавно, окажутся не такого дрянного качества, как предыдущие. Выводя витиеватые строки, Лестер лишний раз убеждался в том, что жизнь его превращается в жалкое и даже стыдное существование. По крайней мере, литературная жизнь. Ведь были когда-то дни его славы, когда он был уважаем, знаменит, его читали, с ним стремились познакомиться, завоевать его расположение. Лестер постепенно терял всё это. Конечно, он по-прежнему писал стихи, прозу, статьи, и его соглашались печатать — но всё более и более неохотно. Всё чаще приходилось браться за переводы. Так и получалось, что Лестер и Даниил выживали на скромные гонорары поэта и благодаря работе Даниила в редакции газеты. Иногда, когда дела были совсем плохи, приходилось просить денег у Катерины — общей подруги Даниила и Лестера. И поэт мирился с этой новой жизнью, мирился с постепенно наступающей нищетой. У него всё же было и самоуважение, и чувство юмора, которое позволяло с иронией относиться к собственной жизни. Но с чем он никак не мог смириться — с чувством вины перед Даниилом. Лестер хотел для него другой жизни. Эта коммунальная квартира, плохо освещённая комната, две скрипучие кровати вдоль стены — всё это, по его мнению, было недостойно Даниила. Он безгранично любил своего «Даню». В жизни Лестера было много любовников, но, встретив Даниила в Москве десять лет назад, он понял, что Даниил станет последней его настоящей любовью. Даниилу тогда было семнадцать, Филиппу — тридцать. Совсем юный актёр, высокий, длинноволосый, с ещё заметным акцентом — Даниил родился в Англии и был наполовину англичанином — приковал к себе внимание поэта. Даниил был во многом талантлив, хорошо играл на скрипке, мечтал либо написать книгу, либо построить актёрскую карьеру. Лестер привёз его в Петербург, стал его редактором, помогал напечатать его романы. В обществе они всегда появлялись вместе. Всем было известно об их любовной связи, кто-то их осуждал, кто-то прославлял, они ничего не хотели скрывать и были счастливы, а их дом на некоторое время стал популярным местом встреч и чтений писателей и поэтов… Прошло десять лет, Петербург-Петроград превратился в Ленинград, а трёхкомнатная квартира на четвёртом этаже на Московской улице перестала принадлежать Лестеру и стала коммунальной. Ему и Даниилу щедро оставили только одну комнату — бывшую спальню. Двухместная кровать тогда же была продана. Теперь в комнате умещались две кровати, диванчик, стол у окна, комод, книжная полка, книжный шкаф и шкаф для одежды. Гардероб Лестера и Даниила умещался в одном шкафу, только пальто и плащи обычно висели в коридоре в общей нише, наряду с шубой соседки и двумя детскими куртками. Это было не то, о чём Лестер и Даниил мечтали. В любом случае, мечты о путешествиях по Европе вместе с любимым, о славе и известности были забыты. Новая жизнь в новой стране под названием СССР не предполагала для Лестера и Даниила ничего хорошего. Это не могло не расстраивать. От хандры Лестера спасали постоянные встречи с приятелями и знакомыми и, конечно, Даня. …В коридоре послышался шум, хлопнула дверь квартиры. Громко залаяла Чарка. Даниил вошёл в комнату вместе с собакой, вьющейся у его ног. По его хмурому взгляду Лестер понял, что Даниил не в духе. Он не подошёл к Лестеру, чтобы приобнять за плечи и поцеловать, как он обычно это делал, а сел на свою кровать, недоброжелательно глядя на пишущего за столом. — Вы опять курили, Даня, — заметил Лестер, ставя последнюю точку. Они почти всегда обращались друг к другу на «вы». — И пили, — хрипло ответил Даниил. Как бы он ни любил Лестера, от усталости и откуда-то взявшейся злости ему хотелось сказать что-нибудь грубое. — С вами не только закуришь и запьёшь, Филипп Николаич, с вами завоешь собакой. Даже теперь, после двадцати лет жизни в России, он говорил с едва уловимым английским акцентом. Лестер задумчиво кивнул словам Даниила, разглядывая исписанную страницу тетради. Чарка, шумно дыша, внимательно смотрела на хозяина. — Слышал про Маяковского сегодня. Мельком, — проговорил Даниил и погладил собаку. — Про его путешествия и достижения. Да. Умеют же люди устроиться! В отличие от нас с вами. Обида Даниила была вполне понятна. Его новые романы, несмотря на все старания Лестера, нигде не хотели печатать. — Мы с вами такие ничтожества, — проговорил Даниил. — Вам нельзя пить, Даня, вы становитесь сам не свой, — с укором проговорил Лестер, не глядя на него. — Сами ведь зовёте меня именем, которое мне придумали. А я «сам не свой» теперь, — угрюмо отозвался Даниил, но совсем уже как-то беззлобно. Это была правда. Имя Даниил не было его настоящим именем. Лестер когда-то придумал ему этот псевдоним, а настоящее своё имя и фамилию Даниил вспоминал уже с трудом. — Впрочем, я и не пьян, не беспокойтесь. Выпил я совсем немного. С моим материальным положеньем напиться трудно. — Даниил вздохнул и повалился спиной на кровать. Чарка убежала от него и легла, как всегда, на своё привычное место — подушку, брошенную специально для неё у двери. — Чаю хочется, — сказал Даниил, но тут же добавил: — но сахару нет. — Он посмотрел на Лестера и спросил: — Вы что-то пишете? Опять переводы? — Уже нет, уже нет… — Филипп Николаевич закрыл тетрадь и убрал в верхний ящик комода. — Начал дневник, как вы мне советовали. — Это хорошо. Пишите там обо мне почаще, — Даниил рассмеялся. — Или я вам уже не интересен? — Откуда такие мысли? — фыркнул Лестер. Они посмотрели друг на друга. Внимательный до строгости взгляд Лестера уже давно не смущал Даниила: он привык, что Филипп Николаевич на всё и на всех смотрит внимательно, как будто запоминая. Оранжевый полумрак искажал черты Даниила. И всё же он был красив. Ему было двадцать семь лет, и, пусть уже немного покалеченный жизнью, он всё ещё был красив. Волосы, пусть совсем не такие длинные, как десять лет назад, всё так же кудрявились. Глаза смотрели с теплотой, которую никакое время и никакая злость не могли заглушить. Лестер знал, через какие трудности прошёл его любимый, какие трагедии пережил в детстве и юношестве, и от этого любил его только сильнее. И его радовало, когда изредка некоторые движения Дани или звуки, которые он произносил не совсем правильно, напоминали о том юноше, в которого Лестер влюбился десять лет назад. — Лампа эта никуда не годится, — Лестер покачал головой. — Живём здесь как в подземелье. — Такая жизнь и есть подземелье. — Даниил глянул на Чарку, переминающуюся с лапы на лапу у двери, и подмигнул ей. — Не мучайте меня. Ложитесь спать. — Лестер старался поменьше думать об этом, но ему правда было жаль слышать от Дани такие слова, понимая, что он прав. Филипп Николаевич рассеянно взглянул в окно, в котором почти ничего не было видно, задёрнул шторы, снова подошёл к комоду и стал искать нужные бумаги. Ему предстояло за вечер закончить перевод очередной пьесы, довольно посредственной, как он считал, но за неё обещали сносную плату. Даниил наблюдал за ним, всё больше склоняясь к тому, что ему действительно стоит лечь спать. — Скоро годовщина нашей встречи. Десять лет, — вдруг вспомнил Даниил и машинально посмотрел на ту самую фотографию на стене, а затем на серебряное кольцо на своём безымянном пальце. У Лестера было точно такое же. — Поцелуете меня в честь этого? — спросил он, снимая пиджак и серую водолазку. Лестер с сожалением покачал головой. — Не заслужили. И вообще вы зря начали курить. Бросьте. Запах невыносимый, да к тому же затраты. Посмотрите на бедную Чарку, её ведь скоро будет нечем кормить, а вы тратитесь на сигареты. Чарка моргала влажными глазами на жёлтой мордочке и спокойно дышала костлявым животом, совсем не обеспокоенная своим положением. — Катерина сказала, что хочет прийти завтра, — пробормотал Даниил, переодевшись в домашнюю рубашку и укрываясь одеялом. Катериной звали их хорошую подругу-художницу. — Замечательно. Может, хоть ей удастся убедить вас бросить эту гадость. Я бы хотел, чтобы мы втроём прогулялись завтра, надеюсь, вы проспитесь и будете способны подняться с кровати. Спокойной ночи. И хотя время было ещё не позднее, Даниил и Чарка вскоре заснули под гул соседских голосов на кухне и шорох страниц.