Пиши обо мне

На следующий день, в субботу, Даниил проснулся рано. Лестер ещё спал. Чарка отрывисто лаяла на кухне, слышались голоса: видимо, соседские дети опять тайком её подкармливали. Даниил поёжился. Он вспомнил, что вчера опять что-то резкое говорил Филиппу Николаевичу. Не в первый уж раз не сумел сдержать язык за зубами. Он просто уже не мог смотреть на всех этих людей, которые при советской власти сумели устроиться гораздо лучше, чем он и Лестер. Потом Даниил снова вспомнил о приближающейся годовщине их первой встречи. Получается, уже почти десять лет они прожили здесь. В этом городе, имеющем множество имён. На улице, неоднократно менявшей название. В одной и той же квартире. Точнее, теперь, после «уплотнения», в комнате. Уже несколько лет они были вынуждены ютиться в самой маленькой комнате квартиры — бывшей спальне. Напротив их двери была дверь в бывшую гостиную, теперь там жила семья Николаевых — родители и их дети-близнецы, и с детьми у Даниила и Лестера отношения были куда лучше, чем с их родителями. В бывшей столовой жило совсем малознакомое семейство Владычиных. Жизнь в коммунальной квартире сопровождалась неудобствами, стеснением, ежедневной толкотнёй на общей кухне. Но и к этому Лестер и Даниил привыкли. Когда-то Даниил много думал о возвращении в Англию. Он всегда чувствовал себя чужим в России. Хотя и Англия, где он жил лишь до семи лет, с годами тоже стала чужой. Наполовину англичанин, наполовину русский, сносно владеющий двумя языками, попавший из Англии в Россию из-за прихоти своей матери, он смотрел, как эта страна забирает у него всё, что ему дорого. Сначала его, начинающего писателя, перестали печатать, отрезав его от литературного мира, частью которого он хотел стать. Вдобавок отобрали их с Лестером квартиру, превратив её в коммуналку. Единственную страсть, остававшуюся у Даниила — любовь к музыке — так же у него отобрали: пианино, купленное Лестером специально для него, беззастенчиво «изъяли» ещё в восемнадцатом году. Мечту об актёрской карьере Даниил также не осуществил, но, нужно признать, уже по своей вине: внезапный приступ паники на одной из проб перекрыл ему путь. Даниил был вынужден работать репортёром для мелкой газетёнки — работа была нервная, но позволяла оставаться на плаву и не стать совершенно нищим (Даниил ведь видел, как некоторые его знакомые, некогда талантливые люди, опускались, спивались и просили милостыню). В конце концов, для Даниила было пыткой смотреть, как два самых дорогих ему человека — Филипп Николаевич и Катерина — постепенно угасают, ломаются под натиском безденежья, становятся одержимыми работой. И Даниил осознавал, что сам он точно такой же. Раньше далёкая Англия казалась Даниилу чем-то родным и притягательным. Его туда тянуло, да и Лестера тоже. Филипп Николаевич был потомком англичан, обосновавшихся в России в начале девятнадцатого века, так что в каком-то роде тоже мог считать Англию своей далёкой прародиной. Раньше Даниил грезил Англией, в которой у него остались отец, сводный брат и ещё какие-то родственники, но с годами эта мечта стала до того нелепой, что Даниил посмеялся над собой и забыл о ней. Откуда взяться деньгам на возвращение в Англию, если даже собаку кормить нечем? Теперь Чарка скулила в коридоре, и Даниил жалел её. Может, лучше бы не они, а кто-то побогаче подобрал её на улице два года назад. Постепенно рассветало. Солнце узкой полосой осветило край стола, на котором покоились исписанные листы, и изголовье кровати Лестера. Поэт крепко спал после изнурительно долгой работы над текстом. Тихо выйдя из комнаты, Даниил поспешил принять ванну, пока ванная комната никем не была занята, после чего отправился на кухню. Там уже доедали завтрак соседские дети — десятилетние близнецы Лёва и Люба Николаевы. Оба с одинаковыми блёклыми волосами и такими же блёклыми, простыми лицами. Именно они жили с родителями в бывшей лестеровской гостиной, где, между прочим, в конце десятых годов собирались многие литераторы. На диванчике, на котором однажды сидела Анна Ахматова, теперь спала Люба. Лёва уныло ел кашу и жаловался сестре на какого-то одноклассника-отличника. При виде Даниила дети отбросили свои разговоры и привычно поздоровались: «Доброеутро, дядьДань!». — Дядь Дань, мы вашу собаку кашей кормили, — похвастался Лёва. — Только ей не понравилось, — добавила Люба. — Резонно, — кивнул Даниил и подумал: «Если пойдём гулять с Катей, нужно будет зайти в лавку, купить обрезков». — Такой каше, Любочка, никто особо не обрадуется. Ему нравились эти дети. Они были щедрее и проще, чем их родители, и очень любили Чарку; они ещё не научились смотреть на людей косо и не считали странным то, что двое взрослых мужчин живут в одной комнате. Близнецы лишь проявляли некоторое любопытство к соседям: однажды пытались заглянуть в их комнату, чтобы посмотреть, сколько кроватей там стоит. К одиннадцати утра Лестер проснулся, Даниил тем временем приготовил скромный завтрак. Он не любил есть в одиночестве и всегда дожидался Лестера. Вскоре после завтрака наконец пришла Катерина. Екатерина Дмитровская, в определённых кругах довольно знаменитая художница и иллюстратор, уже давно была неотъемлемой частью жизни Филиппа и Даниила. Началось всё ещё одиннадцать лет назад, когда Даниил и Катерина жили в Москве, когда они были прекрасной влюблённой парой. Но после встречи с Лестером Даниил расстался со своей Катенькой и уехал. Это, однако, не остановило её. Вслед за Даниилом Катерина переехала в Петербург. И уже десять лет она оставалась его подругой. Она восхищала. Её внешность нельзя было назвать привлекательной, однако стоило получше посмотреть в её тёмно-зелёные глаза и побыть с ней несколько минут, и Катеринино особенное обаяние преображало её. И лицо её становилось краше, и улыбка, почему-то всегда ядовитая, вызывала улыбку в ответ. И внешность, и движения, и привычки, и слова — в ней всё одновременно притягивало и отталкивало. В ней всегда чувствовалась сила. Эта её безумная сила, способность вытерпеть всё что угодно сначала привлекала, а потом, при более близком знакомстве с Катериной, пугала и отталкивала некоторых людей. Катерина казалась грубой. Неподобающе грубой для художницы. Грубым был её голос, грубым было её отношение к жизни, к счастью. Катерина считала себя счастливой. Это тоже многих пугало, особенно тех, кто знал, что к тридцати двум годам Катерина лишилась многих родных, друзей и нескольких возлюбленных. Война с Германией, Гражданская и две революции отняли у неё, по подсчётам знакомых, не менее десяти близких людей. И несмотря ни на что — счастливая. Ходили слухи, что у Катерины роман с её коллегой-художницей. И Даниил с Филиппом Николаевичем знали, что слухи вполне правдивые. Как бы ни была Катерина занята своей любимой работой или своей возлюбленной, она находила время иногда заходить к Даниилу и Лестеру и приносить интересные книги, которые доставались ей через знакомых. Вот и теперь она вошла в их комнату, сверкнув улыбкой и синим камнем на цепочке, которую она носила в волосах — этот изысканный аксессуар никак не сочетался с её стареньким шерстяным платьем. Бежевые рукава были чуть запачканы краской: Катерина была несколько неаккуратна в работе и с полным равнодушием относилась к пятнам красок или чернил на своей одежде — их всё равно не избежать, Катерина рисовала всегда и везде. Она отдала Даниилу свои дары: пакет яблок и журнал с новой повестью Булгакова, а также гордо вручила Лестеру эскизы обложки и иллюстраций к его недавно написанному сборнику рассказов. Лестер посмотрел эскизы, набор миниатюрных портретов героев и остался доволен. В стиле Катерины было что-то особенное. Она как никто умела создавать историю несколькими штрихами. Странно, что работы её выглядели как работы ребёнка, рисунки талантливого, но всё же наивного детского сердца. Мечтательные силуэты людей и птиц с её картин, нежные цвета и летящие линии, казалось, могли быть созданы кем угодно, но только не Катериной. Она недолго обсуждала с Лестером, правильно ли она поняла общую задумку его сборника и что нужно подправить в обложке, затем уселась на диванчик у стены и поинтересовалась: — Ну, чем вы заняты сейчас? — Я — всё тем же, — буркнул Даниил. Это должно было означать, что он по-прежнему работает и время от времени пишет свои романы в стол. — Я взялся писать дневник, — ответил Лестер. — А в остальном всё по-прежнему: перевожу; своего ничего не пишу, нет идей, ни для стихов, ни для прозы. Всё, что было на уме, написал в сборнике. Жить стало как-то скучно. Катерина понимающе кивнула, но всё же спросила: — Прям уж скучно? Вы ведь постоянно с такими людьми видитесь. — Да, — усмехнулся Лестер, — и слышим про них немало. Даниил вот вчера что-то услышал про Маяковского и пытался напиться со злости. Из-под кровати вынырнула Чарка. Привычно вильнув гостье хвостом, собака уселась у её ног, чтобы Катерина имела возможность погладить рябой жёлтый загривок. — Нет, ты права, — продолжал Лестер, — с «такими людьми» мы встречаемся чуть ли не каждый день, и я об этих встречах намерен в своём дневнике писать, однако встречи эти становятся со временем всё более и более бестолковыми. Как раз вчера ходили с Даней к Бенедикту. — Он говорил о Бенедикте Лившице — другом поэте, его давнем знакомом. — Собрались — бывший футурист, бывший писатель и я, почти что бывший поэт, — и пили чай и говорили о чепухе. И так, в общем-то, каждый раз, когда мы с Даней куда-нибудь выбираемся. Конечно, это совсем не то, что поэтические собрания в былые времена. Катерина пожала плечами. — К чему вам тогда вообще из дома выходить? Как я посмотрю, вам слишком хорошо друг с другом. И это была правда. Никакие походы в гости, театр или в оперу не могли заменить вечеров, которые Даниил и Филипп Николаевич проводили вдвоём, дома. В комнате становилось холодно — всем кроме Катерины, которая умудрялась никогда не мёрзнуть. Она стала машинально водить карандашом по эскизам, подправляя линии. — Тебе, Даня, стоит всё же постараться и написать что-то, — проговорила она. — Что-то стоящее, чтобы не имели права отказать в публикации. Мемуары свои напиши, к примеру. — Зачем? — честно удивился Даниил. — Нет смысла. Когда-то моя фигура ещё вызывала интерес, но теперь уже точно нет. Его если и знали, то только как «музу» великого поэта — хотя и самого поэта уже теснили и пытались вычеркнуть из литературной жизни. «Родился и прожил семь лет в Англии, — мысленно проговорил Даниил, — десять лет прожил в Москве, уже десятый год живу здесь, в Петербурге — то есть, Ленинграде, — ничего толкового за свою жизнь не сделал. Тянет разве что на коротенькую автобиографию, никак не на мемуары». Катерина не настаивала. Ей просто было жаль, что писательский талант Даниила, как и все другие его таланты, не находил применения. Они начали читать книгу — они любили вместе, втроём, читать, — но потом на кухне опять что-то начало лязгать и бурлить, в квартире стало невыносимо. Кухня в этой квартире вообще была какой-то странной комнатой — ужасно шумной. Трое решили, что им лучше прогуляться по городу. — Мне как раз нужно зайти в издательство, отдать перевод, — сказал Лестер, уже в коридоре квартиры надевая пальто. — Хотя гонорары, как всегда, будут беспощадно задерживать. В последние годы он постоянно был вынужден ходить в издательства и редакции, где публиковали его статьи и переводы, чтобы вытребовать деньги за свою работу. Трое в сопровождении Чарки шумно спустились по ступенькам и вышли на улицу. Было прохладно, светло и серо. Бледнели песочно-жёлтые дома, составлявшие улицу. Заученным наизусть путём они пошли к Невскому, дойдя до Аничкова моста свернули на набережную Фонтанки. Чарка оглашала улицы лаем, пытаясь вырваться вперёд на худом поводке. Катерина рассказала мужчинам о недавней поездке в Москву на выставку, где выставлялись, среди прочих, и портреты её работы. Рассказала и о своих творческих планах. С очевидной частотой в этих планах звучало имя Ирины — той самой художницы, в которую Катерина была влюблена, по её словам, «ужасно сильно и ненадолго». — Мы с ней — две части целого, когда дело касается работы, — объясняла Катерина. — Я никогда не думала, что когда-нибудь смогу писать картины и делать иллюстрации с кем-то в паре. Думаю, я могу делать это только с ней. Мы приумножаем таланты друг друга. Ира вдохновляет меня сейчас, как никто другой. Но я знаю, что это продлится ещё некоторое время, оно быстро пролетит, и моя и её любовь кончится. Мы вычерпаем друг друга. Знаете, как у Есенина с Толей Мариенгофом?.. у них была потрясающая дружба, любовь — любовь двух творческих натур. А потом — это просто кончилось. Творческий союз со временем зашёл в тупик. Они разошлись. Наверное, так и будет со мной и Ирой… Я виделась с Есениным, когда была в Москве, — внезапно вспомнила Катерина. — Мы с ним, конечно, не подружки, но я всё-таки была с ним хорошо знакома когда-то. И то, в каком он состоянии, меня огорчило. У меня плохие предчувствия… впрочем, это не важно. Предчувствия посещали её часто и никогда не обманывали. В издательстве Лестеру пообещали отдать деньги не раньше следующей недели. Лестер был разочарован, хотя подобные проволочки с гонорарами происходили уже постоянно. Он всё же надеялся на эти деньги, намеревался купить билеты в театр. Кружным путём они зашли к Петру Итальянскому — хорошему другу Лестера, тоже поэту, — но его не оказалось дома. В общем-то, больше идти было некуда, и трое с собакой просто кружили по городу. Вышли на Троицкий проспект — впереди показались синие с серебром купола собора, и до дома Катерины на Лермонтовском было уже недалеко. Становилось всё холоднее, и Катерина, смеясь над мерзлявостью Даниила и Лестера, пыталась согреть их руки своими. Несмотря на холод, Даниил и Лестер любили осень. Осень была их временем: они встретились в октябре и на всю оставшуюся жизнь были вынуждены ассоциировать серость неба и рыжину падающей листвы со своей любовью. Когда-то они целовались в горящих осенним огнём московских аллеях. Теперь, почти десяток лет спустя, им даже не нужно было целоваться, чтобы почувствовать себя счастливыми, достаточно было просто иногда соприкасаться ладонями, шагая по улицам Ленинграда. И Катерина вовсе не была лишней в этой компании. Нельзя толком объяснить, почему, но эта женщина «приросла» душой к ним, а они — к ней. Тёмно-серое небо, прекрасная подруга, да ещё и любимая собака, семенящая рядом, — в тот момент Даниилу и Лестеру больше и не о чем было мечтать. Когда отчётливо послышался раскат грома, город потемнел, людные улицы сразу будто опустели вполовину. Катерина заторопилась домой. Мужчины проводили её. — Не знаю, когда смогу прийти. Мы опять с Ирой будем заняты всю неделю. Ну, всё, до скорого, — легко попрощалась Катерина, напоследок погладив Чарку, и скрылась за дверьми своего подъезда. А Лестер и Даниил с Чаркой поспешили домой, потому что явно собирался пойти дождь. По дороге купили на ужин овощей, хлеба и колбасы. Денег оставалось совсем немного. — Вы зря огорчаетесь, глядя на всяких Маяковских, — сказал Лестер, когда они поднимались по лестнице на четвёртый этаж. — Вам не известно, какие проблемы и горести у других людей на душе. Это вам кажется, что Маяковский устроился хорошо и всё у него прекрасно. А он возьмёт и застрелится завтра. — Предлагаете этим утешаться? — усмехнулся Даниил. Они вошли в квартиру, скинули чуть промокшие пальто, вымыли руки на пустующей кухне, так как ванная была занята, и наконец прошли в свою комнату. К ужину дождь разошёлся в ливень. Чарка, получив свою порцию мясных обрезков и костей, легла спать у двери. Для себя и Филиппа Николаевича Даниил приготовил незамысловатый салат. Ужин за столом, стоящим у окна, был почти романтичным благодаря дождю, бившему в стёкла, и свечам, которые Даниил зажёг вместо лампы. — Что с вами? — мягко спросил Лестер, заметив, что Даниил слишком долго смотрит в одну точку с кружкой чая в руках. Даниил торопливо покачал головой: — Ничего. Просто думаю о том, что говорила Катерина. Мне снова кажется, что с нею что-то не так. — Надеюсь, вы не думаете опять, что вы в этом виноваты? Не берите на себя слишком много. У Катерины всё хорошо, с вами или без. Прошло уже десять лет с тех пор, как Даниил расстался со своей возлюбленной художницей Катенькой, и Катерина стала его подругой. Иногда Даниил не мог ничего с собой поделать и чувствовал какую-то вину перед ней. Он допил свой чай и пожал плечами: — Разницы уже никакой нет, из-за меня это или не из-за меня. Но когда она говорит, что не может никого «по-нормальному» долго любить и любит только свою работу, мне становится не по себе. — Подумав, Даниил добавил: — Но вы правы. Я не должен больше зацикливаться на этом. Есть гораздо более приятные темы. К примеру, скоро наша годовщина… Лестер улыбнулся: всегда забавляла эта любовь Даниила ко всяким датам. — Не так уж и скоро, до третьего октября ещё больше недели, если я не ошибаюсь, — поправил Лестер. Даниил раздосадованно посмотрел в смеющиеся глаза. — Да неважно это, в конце концов! Просто послушайте этот ливень. Разве не так же громко он стучал в окно в тот день, когда я впервые оказался тут, в этой квартире? — My boy, — рассмеялся Лестер — он иногда так называл Даниила, — я уже не помню. — А я помню, — Даниил кокетливо заправил за ухо кудрявившуюся прядь. — Дождь лил два дня, и мы никуда не выходили из квартиры и не отрывались друг от друга. — А вот это помню и я, — закивал Лестер, забирая кружку из рук Даниила. — Очень интересная тема, обязательно её обсудим, когда я помою посуду. Сегодня же моя очередь? И, собрав посуду, он ушёл на кухню. Он понимал, к чему клонил Даня. Даня умел и любил, как кот, напрашиваться на ласку и поцелуи. Напомнить Лестеру о тех безумных счастливых днях — один из его способов это сделать. Лестер был уверен, что, если он и дальше будет игнорировать его намёки, Даниил начнёт по-кошачьи виться вокруг него и «лапами» притягивать к себе, склоняя к поцелую. Он действительно был очень похож на зверя — серого, побитого и в то же время гордого, длинного, пухленького кота. Вернувшись с кухни, Лестер обвил руками его плечи и, сжалившись, поцеловал в шею. — Там, видимо, потоп, — прошептал он, и его тихий голос был едва слышен за ливневым грохотом. — Кажется, я что-то припоминаю. Помню, как мы сидели в нашей гостиной в пять утра, потому что не хотели и не могли спать, и дождь шумел точно так же. То было много лет назад. А в той комнате теперь жила чужая семья, спали чужие дети. Даниил прижался покрасневшей щекой к руке на своём плече. — Да. Было такое, — промурчал он. Лестер увлёк его поцелуем к своей кровати. Она была рассчитана на одного человека, но при большом желании и два писателя под два метра ростом могли в ней уместиться. — Не замёрзнете? — спросил Лестер, расстёгивая пуговицы на рубашке Дани. Строго-смеющиеся глаза следили за глазами Даниила. — Не замёрзну. Руки у вас сегодня на редкость тёплые. Горячей водой посуду мыли? Как славно… Рот «коту» заткнул ещё один поцелуй.