Пиши обо мне

Есенина нашли мёртвым в декабре того же 1925 года. Маяковский, которому так завидовал Даниил, застрелился через пять лет. До этого, в двадцать седьмом году, в Новгороде умерли родители Лестера. Чарку Даниил и Лестер нашли подыхающей в углу комнаты одним несчастным утром тридцать первого года. Дворняга с жёлтой мордочкой оказалась слишком живучей и не собиралась умирать сама, так что кому-то из соседей надоело слушать её вой по ночам, и собака была отравлена. Лестер был в тихом ужасе, не мог перестать возмущаться этой жестокостью. Даниил был подавлен и не говорил ничего. Могли бы помочь сигареты, но курить Даниил давно бросил, так что приходилось тушить свою злость частыми короткими объятиями с Лестером. Чарка действительно была очень дорога им обоим. Некрасивая, беспородная, но милая и ласковая, она была их другом. Это был просто маленький комок шерсти. Жёлтый пух и кости, которые никому не причиняли зла. Просто безобидное существо, пусть по ночам в нём и просыпалась страшная, непонятная тоска, выражавшаяся в громком завывании. У Даниила не получилось выяснить, кто это сделал. Это мог быть кто угодно, в этой квартире помимо них жило две семьи, в соседней квартире — ещё три, и оттуда тоже поступали жалобы на Чарку. Никто не признавался. На Николаевых не думали: дети собаку любили, а супруги были уважаемыми работящими людьми, казалось, неспособными на гнусное убийство. Скорее всего, это был кто-то из Владычиных. Семья эта была нелюдимая, от них можно было ожидать чего угодно. Можно было предположить, что Чарка умерла сама, от старости, но это маловероятно. Слишком страшно её трясло в агонии. Слишком радостной, бодрой и молодой казалась собака вечером накануне, когда гоняла по полу шарик. Слишком счастливо сопела, пока любимые руки, руки Даниила, гладили её. Собаку закопали на пустыре. Спустя недели всё это забылось. Только возвращаясь домой, идя по коридору, в котором больше никто не лаял, Даниил вспоминал свою верную Чарку. В остальном всё шло по-прежнему. Даниил и Филипп Николаевич ютились в своей комнате. В смежной кухне по-прежнему постоянно грохотало. За дверью напротив жили Николаевы. И если с Владычиными Лестер и Даниил совсем не общались и лишь сталкивались с ними на кухне, то к Николаевым иногда заходили на чай. С шестнадцатилетними близнецами у Даниила и Лестера установились не то чтобы дружеские, но приятельские отношения. Комната их вызывала страшную тоску, тоску по чему-то отнятому, по музыке и театру. В этой комнате давным-давно стояло пианино, на котором Даниил играл для Лестера и его гостей. Теперь на том месте стоял шкафчик с учебниками Лёвы и Любы. Комната Даниила и Лестера старела быстрее своих хозяев. Это было заметно даже при плохом свете. Неизменные рыжие обои, казалось, ещё сильнее ржавели с годами. На стене, над двумя кроватями, появлялось всё больше фотографий — одни и те же лица пестрели в рамках. Диванчик, на котором любила сидеть Катерина, давно уже был продан, и без него комната совсем уж опустела. Зато книжный шкаф и полка были забиты, несколько книг уже не помещались в них и лежали рядом со шкафом на полу. Шторы, плотные и тёмные, казалось, не могли пропустить в комнату ни одного звука и отсвета с улицы. В комнате даже бывало совершенно тихо, когда шум с кухни и сопение примуса у соседей не нарушали здесь покой. И сами хозяева были под стать своему дому. Тихие. Одетые немного похоже — в рубашки и старые жилеты грязно-пастельных цветов. Замкнутые в своём уютном пространстве. Катерина оставалась их верной подругой, то пропадала неделями, то заходила чуть не каждый день, шурша длинными чёрными юбками. Она снова была одинока и посвящала всю себя рисованию и чтению. Потому что Ирина давным-давно уехала. Они расстались раньше, чем Даниил бросил в урну последнюю свою сигарету. От короткой любви на память осталось множество совместных работ, а на стенах квартиры Катерины осел ворох портретов девушки — златоволосой Ирины с нежными голубыми глазами. И были счастливые, полные покоя и любви дни. И были походы в театр — вдвоём или иногда втроём, с Катериной. Лестер и Даниил полюбили — но скорее с долей иронии, нежели искренне — пьесы Маяковского. Несмотря на нехватку денег, иногда выбирались в кафе. Ссоры и неурядицы были редки. Лестер и Даниил старались не ранить друг друга лишний раз разговорами о деньгах, о долгах, о нудной работе. Ведь с годами всё сильнее и сильнее чувствовалась бедность. Хотя в начале тридцатых Лестер по-прежнему продолжал писать и стихи и прозу, задумал написать хронику о своих предках — довольно богатых и почтенных англичанах, о своих родственниках, особенно о покойных родителях. Он писал довольно много. Но почти ничего из его творчества не хотели печатать. Шла индустриализация. Коллективизация. Стране нужны были бодрые лозунги, стихи о революции, воспевания коммунизма, рассказы о героизме и статьи о социализме. Произведения Лестера если и вызывали интерес, то у немногих. Его стихи о любви, среди которых были и довольно откровенные поэмы о любви между мужчинами, никак не соответствовали новой эпохе — эпохе железа и силы, а не этой «эстетской» красоты. Стихи о жизни в бедности, о творческом одиночестве и забвении, которое Лестер предчувствовал, тоже оказались невостребованными. Наступать себе на горло и писать хвалебные гимны власти Лестер не собирался. Единственным заработком оставались переводы. Теперь каждый раз, упоминая Лестера в своей статье, любой журналист считал своим долгом уточнить, что поэта уже никто не читает, не помнит, не любит. Лестер смеялся над этим, и всё же ему было жаль, что былая известность и слава оборачиваются другой стороной — тишиной и бедностью, страхом перед будущим, стыдом перед Даниилом. Даниил писал свои романы, прекрасно зная, что они никогда не пойдут дальше ящика стола и никто, кроме Филиппа Николаевича, их никогда не прочтёт. Пытался начинать мемуары. Подумал, что проще написать краткую автобиографию. Денег постоянно не хватало, а за комнату приходилось платить немало. Потерявшая постоянную работу Катерина больше не могла одалживать им даже небольшие суммы. Она продолжала приходить к ним, приносила редкие книги, и за чаем они втроём читали. Лестер высоко ценил и некоторое время переводил Уэллса. Даниил интересовался Булгаковым, правда, теперь даже Катерине нигде не удавалось найти его новые произведения, их попросту перестали печатать. Эти вечера с чаем и книгами были проблесками в жизни трёх друзей. В остальном жизнь становилась всё тягостнее. Друзья и знакомые куда-то пропадали, умирали, кто-то уезжал из Ленинграда, кому-то удавалось уехать за границу. И как бы ни были Даниил и Лестер далеки от политики, им было совершенно ясно, что страна задыхается. Деревни захлебнулись в крови в конце двадцатых, пытаясь сопротивляться молодцам-хлебозаготовителям. В городах люди, которым не посчастливилось, как Даниилу и Лестеру, зарабатывать на жизнь своим умом, надрывались на заводах и стройках. Газеты вопили об успехах и процветании. Знакомые и приятели, приезжая из разных уголков страны, сообщали о голоде и самоубийствах. Некоторое время Даниил и Лестер оставались на плаву и жили спокойно, зная, что у них есть хоть какая-то поддержка в лице их друга Феликса Чельберга, председателя исполкома, который мог в случае необходимости их защитить, «замолвить словечко». Но в тридцать втором году они лишились и его помощи. Он приехал к ним мартовским вечером, нервный, без конца оправляющий очки на кончике носа. Левый глаз моргал и дёргался. Волосы, обычно приглаженные, теперь рассыпались куцей гривой. Феликс не предупредил о своём визите. Это уже было странно. Он всегда заранее звонил, потому что приезжал редко. — Я заехал ненадолго, буквально на полчаса… совсем ненадолго… — повторял он, снимая плащ в коридоре и сомневаясь в каждом своём движении. Даниил и Лестер, чьё вечернее чаепитие было прервано этим визитом, смотрели на него настороженно, понимая, что что-то случилось. Они втроём вошли в комнату. — Что-то с Марой? — спросил Лестер. Так коротко звали жену Чельберга. Она страдала от нервных припадков уже несколько лет, было логично предположить, что в этом дело. — Нет! — слишком поспешно рявкнул Феликс, усаживаясь за стол. — Дело не в этом. Я хотел вам дело предложить. Он нервно засмеялся, рукой прикасаясь к лицу. — Что с тобой? — спросил Лестер, боясь наливать мужчине кружку чая: он вряд ли смог бы её удержать, не пролив. — Со мной? Ничего, — таинственно ответил Чельберг и, оглядев стены, едва слышно прошептал: — Так больше продолжаться не может. Мы с женой уезжаем. Ей очень плохо здесь. Даниил и Лестер переглянулись. — У вас есть разрешение? — мрачно спросил Даниил. Чельберг кивнул, но тут же отрицательно покачал головой: — Пока нет. Но будет… она же действительно больная, её должны отпустить на лечение… я не последний человек в стране, — Феликс хохотнул, поперхнувшись своей скромностью. — Будет, разрешение будет. — И куда вы отправитесь? — Всё равно. В Англию. В Швецию. В Штаты. — Чельберг сам, казалось не верил своим словам. — Я к вам пришёл не столько попрощаться, сколько попросить. Хотел, чтобы вы щенка себе взяли. У вас же Чарка умерла. А у нас трое щенков недавно народилось, что нам теперь с ними делать? Не везти же всех этих мопсов с собой. Хотел предложить вам… но теперь и сам вижу, что вам не до щенков… ходите в каком-то тряпье, пьёте какую-то гадость… чёрт, да я и сам не лучше… Топить этих щенков, что ли?! Первоначальное намерение Феликса заскочить «ненадолго» переросло в длинный, тяжёлый разговор. Он достал из кармана маленькую фляжку коньяка. О многом нужно было поговорить. Этот разговор мог оказаться последним. Даниил и Лестер познакомились с Чельбергом в семнадцатом году, в начале марта, когда гремела Февральская революция, на которую они все возлагали большие надежды. Даниил, который до этого никогда не испытывал к России никаких патриотических чувств, тогда впервые ощутил нечто, что можно было назвать любовью к родине. И Лестер, охваченный восторгом революции, видя в ней праведный народный бунт и зарю будущего счастья своей страны, будто помолодел на много лет, почти сравнявшись с восемнадцатилетним Даниилом в наивности и молодости души. В одинаковых красных шарфах эти двое шли по истоптанным толпами улицам, — именно тогда, в это буйное время, они встретили Феликса — офицера, вставшего на сторону революции, спокойного, гордого, ни на кого не похожего, разве только на персонажа древней северной легенды. «Охота же кому-то в такой мороз таскаться по улицам!» — эта фраза, брошенная Феликсом, послужила началом их разговора и многолетней дружбы. Они продолжили идти уже втроём, напевая какую-то песню, от которой радостно и страшно стыла кровь. Октябрь, по уверениям Феликса, должен был принести мир, свободу, равенство, всё хорошее и ничего плохого. Но это очарование вскоре прошло. Его развеяла гражданская война, на которой Феликсу повредило зрение и голову — его нервный левый глаз и теперь плясал, мигая, как самая раздражающая в мире лампочка, а голова тряслась при смехе, как у Мары при припадках. Голодные и холодные годы катком прошлись по всем надеждам на лучшее будущее. Нет, Феликс от своих большевистских взглядов не отступался. Просто, глядя на окружающее, всё сильнее и безнадёжнее понимал, что в этой стране что-то делают не так. В чём-то сделали ошибку. Возможно, ошибся и он сам. Даниилу и Лестеру было, наверное, проще, чем ему. Они ни к каким политическим группировкам никогда не примыкали и от политики держались далеко. Лестер с горечью понимал, что любит в этом государстве только его прошлое — и то не целиком. Даниилу ничего не стоило признать: да, он действительно не любил эту страну, может, даже ненавидел её. Тогда, в страшном и завораживающем семнадцатом, ему на мгновение показалось, будто эта земля ему родная. — Мару я слишком сильно люблю, — тихо говорил Феликс, когда воспоминания, горький смех и коньяк закончились. — Ей плохо здесь, а я не могу смотреть, когда ей… А помните, какая она была? Вы же помните, когда я впервые представил её вам, эти её красные платья и бирюзовые бусы… И снова воспоминания — на этот раз о чудесной Маре, одной из муз революции, которой Даниил посвятил пару рассказов, а Лестер написал о ней целый цикл стихов. Но теперь разговор быстро затух. Феликсу пора было ехать. Друзья попрощались. Феликс ушёл, в последний раз с подозрением оглянувшись на стены, окно, комод, Даниила, Филиппа… Чельбергам удалось уехать в сентябре тридцать второго — через полгода после этого разговора. С тех пор Лестер и Даниил ничего о них не слышали. А тех щенков отдали каким-то знакомым. Лестер вместо щенков решил приобрести комнатные растения, которые ничего не требовали, кроме солнца и воды.