Пиши обо мне

На рыжей стене, укрытой тенями, висели фотографии. На самом видном месте, под пятном света лампы, красовалась сделанная недавно фотография с подписью «У Катерины. 2 февр. 1936». На ней двое мужчин сидели за небольшим столом, а рядом, положа руку на плечо одного из них, стояла улыбающаяся женщина. Девочка в нарядном платье стояла перед столом в полуобороте, её рука нетерпеливо стискивала чашку на блюдечке. Чуть левее висели отдельные фотографии этой девочки — Маши, или Марии Павловны, как её шутливо называли в семье. Павлом звали её пропавшего отца и, так совпало, мать звали Павлой, так что это отчество было скорее памятью о матери. Маша была на неё похожа — такие же жидкие русые волосы и вздёрнутый нос, а вот на черноволосую тётку совсем не походила, только цвет глаз их роднил. Рядом были и фотографии Катерины. Старая фотокарточка, где ещё молодая девушка с круглым личиком и венком в волосах стоит под шёлковой пеленой; и уже недавняя фотография: Катя в старомодной шляпе, хитро улыбающаяся, с уставшими, ядовитыми глазами. Годы не оставляли печати на её лице, по крайней мере, на фотографиях. Разве что стали короче и жиже волосы. Больше не было цепочек в её волосах, не было и платьев: им Катерина теперь предпочитала старые кофты и юбки. А Даниил и Филипп Николаевич на фотографиях всегда вместе. Вот они за столом, перед ними лежат какие-то рукописи. Вот Филипп сидит в кресле, а Даниил стоит рядом, глядя на него сверху вниз самым тёплым взглядом, на который способны человеческие глаза. С возрастом они становились похожими друг на друга. У обоих ни намёка на гордую осанку, худоба, серая бледность лиц. Похожая одежда, которую они нередко заимствовали друг у друга. Оба были вынуждены начать носить очки из-за испорченного постоянным чтением зрения. У Лестера появилась аккуратная чёрная бородка. В волосах серебрилась едва заметная на фотографиях седина. На лице появлялись морщины. У Даниила тоже. Но по-прежнему непослушно вились его тёмные локоны, которые никак невозможно было выпрямить или пригладить. Это молодило его. Нельзя было сказать, что этому мужчине уже под сорок. Самыми незаметными были две фотографии в углу: фотография родителей Лестера, умерших девять лет назад, и фотокарточка матери Даниила. Умершая рано, на фотографии она была совсем молодой. Даниил был на неё похож только чертами лица, а ни голубых глаз, ни рыжих волос он от неё не получил. По большей части фотографии эти висели над кроватью Лестера. А над кроватью Даниила, так же стоящей вдоль стены, висели карточки с изображениями самых разных собак. Была и фотография Чарки, и фотографии знаменитых мопсов супругов Чельбергов. Были и совершенно незнакомые бульдоги, овчарки и милейшие шпицы. Даниил утверждал, что все эти собаки помогают ему «не зачерстветь душой». В углу комнаты стоял высокий шкаф, старый, не раз отремонтированный. Он всё ещё был полон книг. Русская и зарубежная классика, которую коллекционировал Даниил, произведения современников, которые доставала Катерина, стихотворные сборники и книги как живых, так и уже умерших друзей и знакомых литераторов, чьи-то мемуары, письма и дневники. Не хватало только дневников самого Лестера: за одиннадцать лет их набралось на целую полку, хотя писал он в них не так уж и много. Все дневниковые тетради, за исключением последней, в которой Лестер писал в тот год, хранились дома у Катерины. На окне, за плотными шторами, таились горшочки с комнатными цветами. Всё в комнате было уютным и спокойным. Да, тридцать шестой был просто спокойным. Несмотря на происходящее в стране безумие, репрессии, начавшиеся убийством Кирова и принимающие адский размах, в комнате на четвёртом этаже на некоторое время установился шаткий покой. Лестер смирился с тем, что окончательно переквалифицировался из поэта в переводчика. Даниил нашёл временную работу в редакции газеты. И денег хватало, и всё, кажется, было хорошо. Во многом благодаря Марии Павловне. Отношения с ней у Филиппа и Даниила складывались куда лучше, чем у Катерины. Девочка привыкла к ним и могла воспринимать их как родных. Катерина же, напротив, оставалась пугающе чужой. Маша хотела и не могла её любить, что-то в тётке было настолько отталкивающим, страшным. Девочка, хотя всё ещё скучала по маме, привыкала к жизни с тёткой и дедом в тесной коммунальной квартире на Лермонтовском; привыкала к постоянным походам в гости к Лестеру и Даниилу, комнату которых хотелось бы называть домом. С ними Маша проводила каждые выходные и чуть ли не каждый вечер, потому что у Катерины вечно были какие-то дела, встречи, она не могла постоянно сидеть с ней, готовить ей еду, делать с ней уроки, так что перекладывала эти обязанности на Даниила и Лестера. Машу всё меньше смущали отношения мужчин, их тёплые взгляды, то, как они постоянно льнули друг к другу. Она познакомилась с их друзьями, которые иногда приходили в комнату на четвёртом этаже: с поэтом Лившицем, с поэтом Итальянским, с его первой женой Софией, со второй женой Кристиной. Маша немного сдружилась с николаевскими близнецами. Ей всё было интересно, она была жутко любопытной и хотела побольше узнать и о Данииле, и о Лестере, и о своей тётке Катерине, которую она совсем не знала. Иногда она, по обыкновению медленно, растягивая слова, спрашивала: «А где моя тётя родилась? А где моя мама родилась? А то я забываю…», и ей рассказывали. Что Катерина и Павла обе родились в Пензе, в семье учителей. От матери у них немецкая кровь. Павла была на шесть лет младше Кати. Потом семья переехала в Москву… «Понятно, — говорила девочка. — А вы, Филипп?». И Филипп рассказывал ей, что родился в Новгороде в незапамятные времена (в восемьдесят пятом году девятнадцатого столетия, которое, естественно, казалось девочке страшно далёкой эпохой), отец его был профессором, мать — писательницей. Девочка старалась это всё запоминать. Своего любопытства она стеснялась. И всё же иногда, собравшись духом, она решалась задавать вопросы, немного наивные и бестактные. — Вы живёте как муж и жена? — спросила она как-то раз. Даниил и Лестер колебались, но всё же ответили утвердительно. — Как вы познакомились? — спросила Маша, и Лестер рассказал ей. — Я был проездом в Москве в пятнадцатом году, осенью. Гостил у своего знакомого, театрального режиссёра. Он познакомил меня с актёром своего театра. Это и был Даниил — точнее, в те времена он выступал под другим псевдонимом. Он играл незначительные второстепенные роли, но играл блестяще. Даня был очень мил, только представь его длинные, ниже плеч, вьющиеся волосы… Маша хихикнула, бросив взгляд на одну из старых фотографий Даниила-подростка, действительно обладавшего завидной красоты кудрями. Даниил, молча слушавший Лестера, этого не заметил и поспешил ввернуть: — У Филиппа Николаевича тогда был тяжёлый период в жизни. Шла война с Германией, он не мог равнодушно смотреть на то, как отправляются на смерть тысячи людей. Он жертвовал чуть ли не все свои сбережения на госпитали и… — Речь не о моей благотворительности, а о тебе, — мягко прервал Лестер. — Так вот. Даня прекрасно играл на скрипке и говорил с милейшим акцентом. Мне тогда было всего тридцать лет, и, если без скромности, я был очень даже привлекательным мужчиной. Я был поэтом с большим именем и неплохо зарабатывал, так что носил исключительно шёлковые рубашки и дорогие английские жилеты. Даня влюбился в меня страшно. Он приходил ко мне каждый день, напрашивался на прогулки. Мы очень много разговаривали, и выяснилось, что Даня — мой давний поклонник. Я постепенно заинтересовался им. Мы много гуляли по Москве, кстати, вон та фотография сделана во время нашей прогулки… Я видел, как Даня страдал, не решался признаться, что влюблён в меня. И я сам долго боялся сказать, что это взаимно. Да, я полюбил его очень быстро. Он поразил меня сначала своей красотой, потом — образованностью. Уже через две недели, когда мне нужно было уезжать, я понял, что ни за что не хочу расставаться с ним. Я не знал, что делать. Я должен был оставить его, уехать в Петербург и до конца своих дней вспоминать с улыбкой этот короткий роман. Но я поступил иначе. Я не выдержал и предложил ему уехать со мной в Петербург. Дане пришлось расстаться со своей девушкой, молодой художницей, которая была старше него на пять лет и очень сильно его любила… ты её, может быть, знаешь, её звали Катенькой, Катериной. Девочка снова засмеялась, а «Даня» покраснел. — В общем, Даня разбил Кате сердце и уехал со мной. Кстати, Катерина вскоре тоже из Москвы переехала в Петербург. Мы с Даней с тех пор живём в этой квартире. Но тогда она полностью принадлежала нам, теперь же только эта комната. Вот и вся история. Маша заметила, что Даниил выглядел смущённым. Она не поняла, почему.

***

В комнате и во всей квартире было на редкость тихо: видимо, Владычины со своим вечно плачущим младенцем куда-то ушли. В окно бил снег. В комнате было хорошо натоплено и тепло. Маша сидела на кровати Даниила и читала Куприна. Катерина где-то пропадала. Даниил сидел на кровати Лестера и зашивал свой пиджак. Лестер переводил, сидя за столом и изредка делая глоток безвкусного чая. И теперь, закончив читать очередной рассказ Куприна, Маша отложила книгу в сторону и вспомнила тот разговор о знакомстве Лестера и Даниила. Ей стало интересно, что делал Даниил, когда приехал из Москвы в Петербург. Он был актёром, а потом стал… кем? Лестер упоминал, что Даниил в те годы писал книги. — Даня, — позвала Маша, и Даниил оторвался от своего шитья и посмотрел на неё через маленькие стёкла очков, больше похожих на пенсне. — Про что были твои книги? Почему ты больше не пишешь? Даниил поперхнулся и повёл плечом, а Лестер весело хмыкнул, не отрываясь от перевода. — Как вам сказать, Мария Пална… Книги мои были никудышные. Пожалуй, хороши были только рассказы, которые мы с Филиппом Николаевичем писали в соавторстве в конце десятых годов. В остальном же я писал невнятно, запутанно, философствовал много. Я очень увлёкся тогда имажинизмом, да и сейчас, если честно, никак не могу разлюбить имажинистские стишки, особенно Мариенгофа… много мы с Филиппом Николаевичем спорим об этом: он, видите ли, считает имажинистов дилетантами. Суть имажинизма, Мария Павловна, в создании яркого образа, и чем больше броских и шокирующих сравнений ты напридумываешь, тем лучше. Это увлечение имажинистской поэзией отразилось на моей прозе, но отразилось не положительно. Мой первый роман был… это было что-то вроде утопии… речь шла о мире, в котором не было ни мужчин, ни женщин, а были некие одинаковые бесполые существа. — Разве так может быть? — В книге — может. Главным героем было существо, которое, в силу какого-то психологического сбоя или из-за стечения обстоятельств, не могло быть счастливым. Оно было вынуждено смотреть, как все остальные существа, окружавшие его, жили полной счастливой жизнью, а оно не могло. В любом случае, написано было так скучно и косноязычно, что даже Филипп Николаевич, который был моим редактором, не смог ничего исправить. Однако роман всё равно напечатали, и он хорошо продавался. Всем было интересно, что пишет протеже самого Филиппа Лестера… — Что значит протеже? — Это значит, что я во всём зависел от Филиппа и пользовался его помощью и поддержкой, — терпеливо объяснил Даниил. — Критики невысоко оценили мою первую книгу. Но я не унывал и написал ещё одну… — О чём? — спросила Маша, и Даниил вздохнул: — Всё-то тебе нужно знать, Мария Пална. О двух мужчинах, которые попали на необитаемый остров и были вынуждены прожить там оставшуюся жизнь. В одиночестве, вдали от своих родственников, без надежды вернуться к нормальной жизни. Обречённые на выживание в лесах, полных ядовитых насекомых и опасных хищников, они начали сходить с ума… Роман был полным провалом. Кем меня только не называли некоторые критики… — Содомитом, например, — услужливо подсказал Лестер, припомнив рецензии Гиппиус, Белого, Горького и прочих личностей на произведения Дани. Маша, конечно, не могла не спросить: — А что значит «содомит»? Даниил попытался сформулировать поприличнее: — Человек, который не хочет отношений с противоположным полом. — С противо… положным? Я тоже не хочу, — испуганно проговорила Маша. — Я тоже содомит? Даниил засмеялся: — Ты десятилетняя девочка, а не содомит. Это нормально. Рано тебе об этом переживать… Он замолчал и вернулся к шитью. Теперь Маше хотелось спросить у Лестера про его книги. Она видела пару сборников его стихов на полке, и ей было интересно, о чём он писал. Но она решила отложить это на потом. Лестер внимательно разглядывал исписанные листы, сравнивал их, что-то приписывал, и ей не хотелось его отвлекать. — У меня есть одна небольшая хорошая повесть, — пробормотал Даниил, глянув на Машу. — Если я её разыщу, можешь прочитать, если хочешь. — Ты про ту, про собак? — спросил Лестер. — Да, про собак. — Правда. Хорошая повесть. Даниил скромно улыбнулся, получив комплимент, прямо как мальчишка, который давным-давно писал сумбурные романы и радовался похвалам своего «покровителя». На этот раз Даниил даже не вспомнил о том, что в тридцать четвёртом оба его романа были в СССР запрещены: первый — за непонятно где найденную пропаганду индивидуализма, второй — очевидно, за слишком откровенное изображение любви двух мужчин. Сборник повестей, кстати, тоже был запрещён. Вскоре пришла Катерина. С мороза у неё были красные щёки, от неё пахло холодом и дождём. День у Катерины выдался крайне удачный. Она была на свидании. Её лицо как будто помолодело и похорошело, хотя человека, с которым Катерина была на свидании, она не любила, и её хорошее настроение было вызвано скорее вкусным ужином в ресторане, а не ухаживаниями кавалера. — Чем вы тут занимаетесь? — спросила она торопливо и, не дожидаясь ответа, бросила: — Мария Пална, собирайся, Аннушка нас ждёт внизу. Он согласился отвезти нас домой. Аннушкой она называла Андрея Степановича Горина, солидного мужчину, который уже несколько недель ухаживал за ней. Он был ровесником Катерины, занимал хорошую должность и мог себе позволить иметь собственный автомобиль и водить Катерину по ресторанам. Трудно было понять, чем Катерина так его привлекла. Может быть, красотой, которую Катерине удавалось хранить, несмотря на то, что ей уже было за сорок. Она рисовала иллюстрации для детских книг, так что её работу нельзя было назвать престижной; у неё не было влиятельных родственников, да и вообще никаких родственников, кроме племянницы и больного отца, которого Катерине приходилось содержать. Что у Катерины было, так это многочисленные знакомства с самыми разными писателями, поэтами и художниками. Аннушка любил слушать рассказы Катерины о них. Он наводил на женщину тоску, она всегда скучала в его присутствии, но развлекалась хотя бы своими же рассказами, иногда сильно приукрашенными. Маша вздохнула и положила Куприна на полку. — Может, я останусь тут переночевать? — спросила она со слабой надеждой, но Катерина нахмурилась: — Ты домашнюю работу сделала? Нет. По математике тройку получила вчера! Какая тебе ночёвка? Поедешь домой как миленькая, будешь с дедом математику решать. Она говорила это совсем без злобы, просто делала вид, что злилась. Она не умела обращаться с ребёнком и в любых спорных ситуациях хмурилась и напоминала Маше про домашнюю работу. Но девочка всё равно обижалась и часто в таких случаях хотела плакать. — Как прошло свидание? — поинтересовался Даниил, пока Маша лениво натягивала пальто. Ни Даниил, ни Лестер не видели Андрея Степановича, но относились к нему заранее неодобрительно. Катерина махнула рукой: — Не так плохо, как могло бы. Аннушка всё расспрашивал меня про Есенина. Думает, у меня с ним был роман. Вот я и развлекалась, рассказывала ему. Ух, такая любовь у нас была с Серёжей, такая любовь! Он ведь из-за меня в петлю и полез. Не выдержал долгой разлуки. Маша, за мной. Девочка поплелась за тёткой. Они попрощались с Лестером и вышли. Даниил проводил их до квартирной двери. В комнате стало очень тихо. Лестер, откинувшись на спинку стула, потянулся и посмотрел на Даниила через стёкла очков. Они засмеялись. Оба невольно вспомнили волшебные первые годы совместной жизни, совместные работы. Это время казалось страшно далёким. Пока они смеялись, Маша, обиженная грубостью тётки, спускалась по ступенькам, здоровалась с встретившим их Аннушкой, садилась в машину. Катерина сияла и что-то напевала. Настроение девочки было испорчено. Ей не хотелось ехать домой, заниматься нудной математикой с дедом — строгим стариком. Не помогло даже то, что Андрей Степанович преподнёс ей подарок — очень маленькую, дорогую стекленную статуэтку дельфина. «Какая бестолковая вещь», — сразу подумала Катерина. Но девочка улыбнулась и поблагодарила. У неё не было особой неприязни к Аннушке: он не донимал её расспросами и вообще никак её не беспокоил. Маша уставилась в окно, автомобиль тронулся с места. Маша дулась на тётку. Но тут ей опять вспомнился тот разговор про знакомство Даниила и Лестера. Дело в том, что Маша, хоть и очень поверхностно, знала и другую историю — историю про знакомство Катерины с Даниилом, про их любовь. Когда-то Маша подслушала разговор мамы и Катерины, и смысл их слов до неё доходил только теперь. Катерина очень любила того актёра из московского театра. А потом он встретил Лестера и уехал с ним. Он действительно разбил Катерине сердце, хоть Филипп Николаевич и говорил об этом как-то несерьёзно. Но расстаться с Катериной Даниилу не удалось, ведь она, бросив всё, что у неё было в Москве, помчалась вслед за ним в Петербург. Она надеялась, что Даниил образумится, разочаруется в Лестере, вернётся к ней. Но как он мог разочароваться в великом поэте, в Филиппе Лестере, покровителе и защитнике? Шансов у Катерины не было. Она осталась в Петербурге и всегда была верной подругой и Дане, и Филиппу Николаевичу. Маша свою тётку знала плохо, но давно, когда мама ещё была жива, слышала от неё, что Катерина — «самый невезучий человек на этой земле». Начиная с четырнадцати лет Катерина одного за другим теряла своих родственников, возлюбленных и друзей. «Она же совсем как то существо из Даниной книги! — подумала Маша. — Существо, которое не может быть счастливым и только смотрит на других, на тех, которые счастливые. Это Даня про неё в своём романе написал!». Придя к такому выводу, Маша забыла все обиды на тётку.