Пиши обо мне

Тридцать седьмой год сразу начался с неприятности. В новогоднюю ночь, когда в квартире на четвёртом этаже собрались Катерина с Машей и Пётр Итальянский с женой Кристиной, Даниил напился и вспомнил о своём аресте, унизительных обысках и прочих вещах, которые приводили его в страшно мрачное расположение духа. Когда Катерина с племянницей уехала и ушли Пётр и Кристина, Даниил поссорился с Филиппом Николаевичем. Лестеру хотелось смять разговор, оборвать Даниила на полуслове, прямо в одежде забраться в постель и уснуть. Он ненавидел ссоры. Он чувствовал себя отвратительно, у него болело сердце, ему было мучительно жаль этого злого от алкоголя и воспоминаний Даниила, который начинал путаться и забывать русский язык. «Давай выйдем на улицу. Прошу тебя. Спустимся вниз и выйдем на улицу», — уговаривал Лестер, глядя в бессмысленные глаза любимого, и тот, наконец, встал и пошёл за ним. В коридоре они надели тёплые пальто, вышли из квартиры. Вниз по ступенькам спускались в молчании. На улице было холодно, и Даниил, поёживаясь у двери подъезда, пробормотал: — Теперь ещё и заморозить меня хотите. Как Лестер и хотел, холод успокоил Даниила. Они стояли, глядя в конец улицы, где ночное небо мутно светлело пятном над домами, точно такими же, как тот, в котором жили Даниил и Лестер: пятиэтажными, песочно-жёлтыми, с белыми карнизами. Даниил смотрел в чужие окна и перебирал в голове свои мрачные мысли. Мимо проехал автомобиль. — Небо какое рыжее, — прохрипел Даниил. Лестер посмотрел на него, и Даниил поморщился, отворачиваясь от его взгляда. — Помню, как… в Уокингеме… с родителями в последний раз праздновал Рождество, — проговорил он. — В доме была куча украшений, ёлка стояла, было весело. Не так, как сейчас. Потом родители... поссорились… началось с мелочи, с каких-то яблок… Они с тех пор друг друга возненавидели. Они, наверное, никогда и не любили. Мама обещала уйти, уехать на родину, увезти меня. Так в итоге и сделала. Лицо Даниила казалось белее снега. — В московской школе тяжело было, я плохо знал русский язык, — рассеянно говорил он. — Мама его знала прекрасно, но меня мало учила. Я много русских слов знал, хоть и с сильным акцентом, но всё же говорил… а писал совсем скверно… — Кому ты это говоришь? — спросил Лестер тихо. Он давно уже всё это знал. Даниил рассказал ему всё о своём детстве ещё в первые дни их знакомства. — Не знаю. Даниил закашлялся. Подумав, он сдался. Его злость улетучилась. Может, это была усталость. Или стыд и воспоминание о том, что не кто иной как Филипп Николаевич помог ему овладеть русским языком почти в совершенстве. Вот уже и от акцента ни следа нет. — Я не буду больше ругаться. Пойдём обратно. На следующий день Лестер принял горячие извинения Даниила. В дневнике Лестера появилась запись: «1 янв. 1937. Слова, сказанные Даниилом ночью, ранили меня. И хуже всего, что он прав, когда говорит, что мы оба никчёмны, потому что ни целей, ни стремлений у нас никаких нет. Выживаем — и это всё. После нашей смерти от нас ничего не останется. Даня тысячу раз извинился сегодня — конечно, все эти вещи он говорил не со зла, а от вина. Но меня не отпускают мысли о том, насколько он на самом деле несчастен. Я часто забываю об этом, обманутый его улыбками, а они, я теперь знаю, даются ему с трудом». На новогодних каникулах к ним снова часто ходила Маша, и всё как будто было хорошо. Весной в Москве умер друг Лестера — тот самый театральный режиссёр, когда-то познакомивший его с Даниилом. За все эти годы они больше не виделись: Даниилу и Филиппу Николаевичу ни разу так и не пришлось побывать в Москве снова; но Лестер поддерживал переписку с другом вплоть до последнего, как оказалось, дня его жизни. Весна была безрадостной. Даниил лениво переписывал свою биографию, Лестер переводил чужие труды, Катерина работала… и в квартиру на четвёртом этаже по-прежнему часто приходили друзья Лестера и Даниила. Часто стал приходить мужчина со звучным псевдонимом Пётр Итальянский. Он был писателем, ровесником Филиппа Николаевича, хотя начал писать на несколько лет раньше него. В начале века именно Итальянский помогал Лестеру отточить своё мастерство и опубликовать первую книгу. Мужчина всегда отличался поразительной красотой, и даже теперь, в пятьдесят лет, интересовал многих студенток в университете, где он преподавал. Даниил и Лестер в шутку рекомендовали Маше приглядеться к Петру Георгиевичу — конечно, не с целью стать его третьей женой, а просто настроить с ним хорошие отношения, чтобы в будущем иметь хоть какие-то полезные связи. Маше, впрочем, было не до шуток. В последнее время она часто приходила в гости нахмуренной, как туча. Причиной тому были неприятности в школе. Маше не удавались точные науки. Тройки по математике сыпались на неё, несмотря на все старания дедушки. С литературой и русским языком девочка справлялась хорошо с помощью Лестера. Но больше всего ей нравились естественные науки и влекло таинственное слово «медицина». Родные всплёскивали руками: не дай бог Мария Павловна вздумает стать врачом, ведь ни одного знакомого врача в семье не осталось: все трое, которых хорошо знала Катерина, как раз недавно были арестованы и уже вряд ли выйдут на свободу, — так что помочь с поступлением и устройством на работу никто не сможет. Вот если бы она хотела стать писательницей, Лестер дал бы ей столько профессиональных советов и рекомендаций, что на всю жизнь хватило бы... да и у тётки Катерины было полно знакомых деятелей искусств, которые могли бы помочь юному дарованию. Но особых дарований у девочки пока не обнаруживалось, и можно было не паниковать, справедливо надеясь, что таланты у Маши проявятся позже. Проблемы с оценками были не единственной бедой. Маша страдала от нападок некоторых одноклассников. Они как-то раз видели её, гуляющую с Даниилом и Филиппом Николаевичем, и стали дразнить её тем, что у неё нет «нормальной семьи». Не улучшала ситуацию и Катерина, которая иногда забирала Машу после школы. Одноклассники считали Катерину странной и грубой. Конечно, не все, всего лишь несколько глупых мальчишек, но и этого хватало, чтобы Мария Пална после школы приходила к Даниилу и Лестеру в расстроенных чувствах. В целом отношения Маши с тёткой не складывались. И обе они не испытывали друг к другу неприязни, и обе пытались подружиться; но не выходило. Особенно после того, как Маша, однажды заблудившись в городе, проблуждала несколько часов, до темноты, в зимнем морозе, а наконец найдя дорогу домой обнаружила, что Катерина ничуть не волновалась из-за её отсутствия, не искала её, а спокойно сидела дома в окружении гостей, друзей-художников. Казалось, что благополучием девочки были больше обеспокоены посторонние люди. Однажды Даниил, стоя в коридоре, сцепился с соседкой Ольгой. Это была молодая женщина, жена одного из владычинских сыновей, пару лет назад поселившаяся в этой квартире. Она вышла из кухни и остановилась у двери, будто поджидала Даниила. Ольга была квартуполномоченной и по большей части занималась тем, что вытряхивала из соседей долги по квартплате. Но на этот раз тема для разговора была другая. Для начала приветливо улыбнувшись, Ольга спросила: — Вы всё со своей девочкой гуляете? Даниил знал, что Ольга работает учительницей в той же школе, в которой учится Маша, только, к счастью, преподаёт у другого класса. Холодно ответил: — Гуляем. Женщина опять искривила губы. — Не очень хороший пример вы подаёте ребёнку, — произнесла она, как ей показалось, деликатно и тактично. — Своими отношениями. — Даниил молчал, и его безразличие только подстегнуло Ольгу: — Екатерина Михайловна у вас чуть ли не живёт, и на прогулки вы всегда ходите с ней, а меж тем вы живёте, — она подчеркнула это слово, — с Филиппом Николаевичем. Оба неженаты. Понимаете, какой пример вы подаёте девочке? — Нет, не понимаю, — ответил Даниил. Соседка сжала губы ещё сильнее. — Я понимаю, что вмешиваюсь в чужую личную жизнь... — Да, — Даниил кивнул. — Понимаете… всем, к сожалению, известно, что вы живёте с Филиппом Николаевичем, как… — она пожала плечами. — Вы понимаете. — А вам завидно? — спросил Даниил, начиная злиться. — Не понимаю я вас. Может, я всего лишь дожидаюсь, когда Филипп Николаевич умрёт, чтобы завладеть его наследством? Что же тут плохого. Округлив глаза, женщина хотела ещё что-то сказать, но Даниил отчётливо проговорил: — То, как мы с Филом живём, вас не касается. Собаку нашу вы шесть лет назад отравили — это я понять могу, она своим воем вас, возможно, будила. Но наша с Филиппом жизнь никому не мешает, мы никого по ночам не будим, ни в чью жизнь не вмешиваемся. А у вас на кухне что-то горит. Даниил метнулся в свою комнату, вконец разозлённый своими же словами, а Ольга метнулась на кухню, и её лица, белого от возмущения, Даниил уже не видел. Лестер, выслушав от Даниила пересказ их разговора, сильно забеспокоился. Ссоры с соседями в такое время — страшная вещь. Доносов Лестер страшно боялся. От Ольги было можно ожидать чего угодно. Тем более, Даниил упомянул убийство Чарки, хотя конкретно эта соседка к отравлению собаки никакого отношения иметь не могла и вряд ли поняла, о чём он вообще говорил. Так что с тех пор Лестер, несмотря на недовольство Даниила, всегда очень вежливо здоровался с «ведьмой», как её называл Даниил. Непонятно, что ей было нужно. Может, действительно переживала за нравственное здоровье девочки, может, просто завидовала и хотела, чтобы Даниил обратил на неё внимание. Если бы ведьма видела, как по вечерам, пока Лестер сидит за столом и переводит чужие пьесы, а Маша сидит на одной из кроватей, Даниил стоит посреди комнаты и самозабвенно читает наизусть стихи, написанные много лет назад обожаемым Филиппом… Ведьма бы знала, что завидовать тут нечему, что на такую любовь она всё равно не способна и такого шаткого-хрупкого счастья у неё не будет. И кроме неё ещё были люди, которые не могли спокойно смотреть на то, как девочку воспитывают двое мужчин, репутация которых не оставляет желать лучшего. Даже Михаил Романович, отец Катерины и дед Маши, откуда-то прознал, что внучка постоянно гостит у запрещённых к печати писателей с чёрной репутацией, и был этим рассержен. Какая-то неведомая сила пыталась разлучить девочку-сироту с её, по сути, приёмными отцами. Теперь к консервативному дедушке и излишне любопытной соседке подключилась сила более угрожающая — сила в лице Аннушки Горина. Андрей Степанович не отступал от Катерины, всё сильнее привязывая её к себе и дорогими ужинами, и дорогими подарками для её племянницы. И если с ужинами Катерина могла легко расстаться и бросить Аннушку, то подарки Маше её останавливали. Она давно бы уже бросила этого нудного и властного человека, искренне любящего её, но пытающегося приструнить её свободолюбивую натуру. Но именно из-за стеклянных статуэточек, красивых кукол и платьев, которые Аннушка упорно дарил Маше, Катерина не хотела разрывать с ним отношения — жалела девочку. Аннушка всё больше и больше внимания уделял Маше, уже считая её за собственного ребёнка, и полагал, что имеет право участвовать в её воспитании. Он попросил Катерину, для начала очень вежливо и деликатно, перестать водить Машу в злополучную квартиру на четвёртом этаже, к этим «извращенцам, выкинутым за борт литературы», как он мысленно называл Лестера и Даниила. Катерина отказалась. Зануда Аннушка обращался к ней с этой просьбой ещё и ещё, но неприступная Катерина не сдавалась. В конце концов они крупно поссорились. Началось всё издалека, но докатилось до очередного спора по поводу Лестера и Даниила. Аннушка потребовал оградить Машу от влияния «маргинальных, развращённых, никчёмных, нищих писак». Катерина заявила, что она, может быть, ничего плохого в этих писаках не видит, может быть она, наоборот, очень даже довольна тем, как развратники-маргиналы влияют на Машу. После этого Аннушка и ударил Катерину. Щека горела ещё очень долго. Катерина думала, что убьёт Аннушку, хотя тот и рассыпался в извинениях. Никогда в жизни она не позволяла так с собой обращаться. Но финансовое положение Катерины было шаткое, работы было мало, платили мало. Будь Катерина одна, она бы предпочла нищенствовать, чем зависеть от Аннушки. Но ради Маши стерпела. Она, как и до этого, продолжала постоянно водить Машу к Даниилу и Лестеру, но тайно от Аннушки. Он верил в то, что по вечерам Маша ходит к подружке, и Маша, которую научили правильно врать Аннушке, это подтверждала. Всё вокруг почернело для Катерины. И работа стала противнее, и общение с племянницей стало невыносимым. Вдруг проснулась злоба и чёрная зависть к Даниилу и Лестеру. Каждый раз, возвращаясь от них к себе домой, идя по Троицкому проспекту, Катерина сжимала челюсти от ненависти непонятно к кому. Осточертевшие за столько лет дома, ограды и купола собора лишний раз напоминали о том, что за два десятка лет, прожитых в Петрограде-Ленинграде, не было ничего, кроме потерь. Даниил и Лестер ничего о мучениях Катерины с Аннушкой не знали. Они продолжали жить, как жили. Даниил работал. Филипп Николаевич сидел за переводами, а когда нахождение в четырёх стенах становилось невыносимым, отправлялся в гости. А по вечерам — посиделки с Машей. Маргиналы-извращенцы кормили её вкусным ужином и подсовывали девочке разные книги одну за другой, стараясь привить ей хороший вкус. Даниил рассказывал ей стихи Лестера, так как помнил многие произведения любимого наизусть. Помнил даже целые отрывки из романов. Помнил даже диалоги из повести, о существовании которой сам Лестер забыл. — Хоть убейте, не помню, чтобы я это писал, — смеялся Лестер, — это больше похоже на Булгакова. Но Даниил торжествующе качал головой: — Нет, дорогой мой Филипп Николаевич, это никакой не Булгаков, это вы в десятом году ещё написали, когда Михаила Афанасьевича никто знать не знал. Итак, «Собираясь уходить из театра…»