Пиши обо мне

Со временем Лестер стал всё больше и больше думать о том же, о чём раньше постоянно думал Даниил. О своей, как теперь видно, бессмысленной жизни. Присутствие Маши, Катерины и любимого Даниила иногда помогали спастись от мрачных размышлений. Так прошла весна. Но когда наступило лето, помогать стало некому. Катерина с Машей уехала в другой город, к подруге. Однажды вечером Лестер попрощался с Даниилом и ушёл: давно обещал зайти в гости к знакомым. Когда ближе к ночи Лестер вернулся домой, Даниил исчез. В комнате было угрожающе тихо, все вещи были будто на своих местах, но в то же время в каком-то беспорядке. Лестер заволновался: Даниил как раз вечером говорил, что чувствует себя нехорошо и хочет выспаться, значит, точно никуда не собирался идти… Лестер ждал полчаса, час, слабо надеясь, что Даниил ненадолго куда-нибудь вышел. Но всё было слишком очевидно. Вот и бумаги на столе были переворочены, точно там искали что-то. Даниила забрали, опять, опять именно тогда, когда Лестер не видел, не предполагал. Филипп Николаевич не мог уснуть, мучило сердце, билось так, что отдавалось болью в плечи и челюсти. Еле дождавшись пяти утра, он метнулся к Николаевым, зная, что Лёва и Люба встают рано. Только что проснувшиеся брат с сестрой ничего ему не смогли сказать, ночью они ничего не слышали. Наконец, в коридоре Лестер столкнулся с Ольгой. Она сообщила ему, сдерживая торжествующую улыбку, что видела, как ночью Даниила уводили в наручниках. «В наручниках! — прогремело в голове Лестера. — Как убийцу или вора… За что… за что… за что?». Очень чётко представив себе, как Даню с позором ведут по коридору в наручниках, гонят вниз по лестнице, заталкивают в машину, Лестер чуть ли не потерял сознание. Ведьме пришлось напоить его валерьянкой. Видя, как он побелел, как затряслись его руки, она пожалела, что так жестоко обрушила на него страшную новость. — Не бойтесь вы так, — Ольга пыталась его успокоить. — Вернётся Даниил Иванович, вернётся. Если невиновен, если ничего плохого не делал — вернётся. Нужно было что-то делать. Бежать в прокуратуру. Или сначала к адвокатам. Нет, Лестер понятия не имел, что ему делать. Побежал звонить Петру Итальянскому, никто не ответил. Нужно было идти в тюрьму, добиться свидания с Даниилом или хотя бы узнать, за что его забрали. Что случилось потом, осталось в памяти как один из самых ужасных дней жизни. Был огромный дом на Шпалерной улице — тюрьма, куда, как подумал Лестер, должны были увезти Даниила. Была страшная жара. Была очередь, по большей части из женщин, чьи измученные лица только сильнее пугали. Как выяснил Лестер, их мужей и родственников тоже арестовали. Был человек, который вышел из огромных дверей и сказал, что сегодня больше никого не примут. Всё было как в бреду. Кипящий асфальт, кипящий гранит на стенах, взвывшая от усталости женщина. Все расходились. Лестер ничего сделать не мог. Он чувствовал, что заболевает. Он тоже пошёл домой. На следующий день Лестер хотел снова идти к тюрьме, но чувствовал себя слишком плохо. Итальянский позвонил, обещал, что будет «хлопотать» об освобождении Даниила и зайдёт на днях. Катерина возвращалась только через неделю. В конце концов, переживания довели Лестера. Он заболел и не мог даже встать с постели. Впервые в жизни он так остро ощутил, что постарел, что сердце его стало слабым. В тридцать втором, во время первого ареста Даниила, он сумел взять себя в руки и даже работать. Теперь же страх камнем лежал на груди, вдавливал в кровать, и рука с «обручальным» кольцом на безымянном пальце превратилась в неподъёмную тяжесть. Страшные, одинокие дни пошли один за другим. Начался тяжёлый бред. Лестеру всё мерещилось, что по комнате ходят какие-то люди и разбрасывают вещи, а из-за двери постоянно выглядывает голова ведьмы с хитрой улыбкой. Его бил озноб. Он то проваливался в неспокойный сон, то просыпался, страдая от непонятной, тупой боли во всём теле. За шторами тускнело пасмурное июньское небо, цветы на подоконнике вяли. Лестер лежал в душной комнате под смятой простынёй, с мокрым лицом и воспалёнными глазами. И каждая мысль о Данииле резала сердце. В один из дней в коридоре раздался звон: там стоял общий телефон. Это раздражало и без того больную голову. Лестер молился, чтобы это звонили кому-то другому. Но в комнату постучали. «Филипп… это вас», — тревожно проговорил голос Любы за дверью. Лестер был уверен, что звонят ему лишь для того, чтобы окончательно уничтожить, сказать, что Даниила больше нет. Он с огромным трудом, по стенке, выбрался из комнаты. Любы в коридоре уже не было. Он сел за столик, на котором стоял телефон, и смог выдавить из себя лишь «Слушаю», когда поднял трубку. — Филипп? — раздался женский голос. Лестер не узнал его. — Это Марина. Я сейчас проездом в Ленинграде… Это была его старшая сестра. Он не общался и не виделся с ней много лет, сам не знал, почему. Марина Николаевна была журналисткой и нигде не задерживалась надолго, постоянно в разъездах. Лестеру стоило воспользоваться её приездом, пригласить к себе, поделиться своим горем. Но он не мог. Марина Николаевна что-то ему говорила своим спокойным, искажённым телефоном голосом, о чём-то спрашивала, но Лестер ничего не мог понять. Он был зол и раздражён. Этот внезапный звонок растревожил его, внёс беспорядок в клубок тех болей и страхов, к которым Лестер уже начинал привыкать. Он всё слушал, как сестра, человек уже забытый, оставленный в прошлом, извиняется за долгое молчание и обещает приехать. Ему хотелось, чтобы Марина поскорее замолчала. — Марина, — тяжело проговорил Лестер, наваливаясь на столик. — Я болен. Не приезжай ко мне, не надо. — Что ты сразу не сказал! Ты лечишься? Кто-нибудь за тобой ухаживает? — Да, — соврал Лестер. — Даниил… Катерина… — Всё те же, — невидимо заулыбалась Марина Николаевна. Лестер невидимо кивнул. Он не хотел говорить об аресте Даниила: это было бы ещё больнее. Таким жалким Лестер ещё никогда себя не чувствовал. Они попрощались, и Лестер мог вернуться в комнату, всхлипывать и стонать от боли, уткнувшись лицом в стену. Со стены на него смотрели любимые чёрные глаза с фотографий. Итальянский смог приехать лишь на следующий день, утром. Видя, как Лестер исхудал от переживаний и болезни, Итальянский, как смог, приготовил ему завтрак, съездил за лекарствами. — Смотреть на тебя страшно, — честно признался Итальянский, сидя за столом рядом с Лестером. — За тебя все беспокоятся. Я хотел бы тебя успокоить, сказать, что горевать рано, но это было бы враньё. Я не должен тебе этого говорить, но ты вскоре и сам узнаешь. Уж лучше я тебе скажу, чем кто-то другой. — Да в чём дело? — спросил Лестер, приведённый в ужас уже этим вступлением. — Стало известно, что Лопухову убили. Лестер не сразу понял, что значат эти слова. Не сразу вспомнил, что уже слышал эту фамилию. Лопухова… начальница Даниила. Он про неё рассказывал. — Его подозревают? — догадался Лестер. Итальянский кивнул. — Как… как отвратительно… подозревать Даню в этом… — Отвратительно, что многие в это уже верят, — усмехнулся Итальянский. — Слухи распространяются со страшной скоростью, и по большей части говорят вздор. Если бы я только мог что-то сделать… Слышать это было больно, тему закрыли. Лестер для вежливости спросил что-то о работе Итальянского в университете и поинтересовался здоровьем Кристины. Итальянский вскоре ушёл. Лестеру всё же стало чуть легче после этого разговора: пусть новость, которую принёс Пётр, была страшна, она вносила какую-то ясность. И сам Итальянский, человек спокойный и рассудительный, своим коротким присутствием немного успокоил нервы Лестера. Несмотря на слабость, он добрался до комода, достал из него свой дневник — снова при обыске неприметную тетрадь проглядели — и стал писать обо всём, что произошло за неделю. «15 июня. Уже восемь дней прошло со дня ареста Дани. Я слёг, совсем больной. Вызывали врача, не помогло. Слабость. Способен только на то, чтобы держать в руке ручку. Не представляю, что сейчас с Д.. У нас не было возможности попрощаться, его забрали, когда меня не было дома. Уверен, он из-за этого переживает, боится за меня, глупый. Писать не о чем, но хочется марать бумагу. Было много звонков сразу в день Даниного ареста. Звонил Лившиц, звонили коллеги Д., некоторые напрашивались приехать, я отговорил — никого не хочу видеть. Вчера звонила сестра. Она мне совсем стала чужая. Когда умерли родители, мы перестали общаться, получается, десять лет уж. Ольга заходит ко мне раз в день, точнее не заходит, а стучится и спрашивает, нужно ли что — это чтобы проверить, не помер ли я ещё. И, конечно, Люба с Лёвой. Жаль их — бедствуют, мало денег, без родительской помощи тем более тяжело. Слышал, как однажды в коридоре шептались обо мне. Переживают. Они заходят иногда и, кажется, искренне интересуются моим самочувствием. Всё-таки у нас всегда с ними были нормальные отношения, помню, когда они учились в школе, Д. им помогал изредка, да и я часто одалживал всякие книги. Такие хорошие дети – вернее, взрослые люди, двадцать два года обоим, а я всё считаю их за детей. Однажды разговорился с ними: было очень уж одиноко; Любовь Леонидовна призналась, что нашу Чарку в 31г. отравил их отец (а вовсе не Ольга, которая и живёт-то здесь всего третий год) из-за жены, которая страдала головными болями и не выносила вытья. А мы ведь с Даней были на похоронах Леонида и Людмилы и считали их людьми порядочными. Петя заходил сегодня и обещал ещё зайти на днях, говорил о Д., принёс новость: скорее всего, Д. обвиняют в убийстве его начальницы. Ни на секунду не сомневаюсь, что всё ложь и подлог. Пока ел сготовленную Петей глазунью, давился, думал о том, как там мой Д. голодает или ест тюремные помои. Скорее бы Катерина с Машей вернулись. Нет, нет! Пусть остаются там, где они сейчас, и ничего не знают как можно дольше. Больше всего мне хочется получить лошадиную дозу снотворного, чтобы проспать всю боль и болезнь, как в детстве». Катерина с Машей вскоре приехали. Пришлось всё им рассказать. Катерина ходила на Шпалерную, стояла в очередях, добивалась свидания с Даниилом. Возвращалась злая и взъерошенная. Через несколько дней не выдержала и перестала туда ходить, потому что не было смысла. «К другим, значит, пускают, а к нему не пускают! Как собаку бешеную держат! Пусть хоть расстреляют его, пусть на кресте распнут, я ничего, ничего уже не сделаю», — кричала она. Филипп Николаевич надолго вышел из строя. Несчастье с Даниилом и так подкосило его, а унизительная нищета добила. Обнаружилось, что денег у него не осталось ни копейки. Катерина давно не работала и тоже денег не имела. Ей пришлось выпрашивать деньги у Аннушки, чтобы Лестер мог заплатить за квартиру и не умер от голода. Он уже не мог даже писать дневник. Все его силы уходили на попытки перевести хотя бы небольшие пьески. В издательстве переводы, принесённые Катериной, принимали, но гонорары, как всегда, задерживали или вообще не выдавали, а у Лестера не было сил идти и самому требовать деньги. Некоторое время помогало общение с Машей. Лестер занялся её образованием, рассказывал ей всё, что знал о литературе, чего ей никогда не расскажут в школе. Девочка слушала с интересом и ещё больше привязалась к нему. Но это продлилось недолго. Лестер снова занемог, страдал от боли в груди до самого августа. В августе вернулся Даниил. Не было никакой сцены с объятиями и слезами. Он просто вернулся, делая вид, будто ничего не случилось, и будто Филипп ему вообще чужой человек. Два месяца заключения не могли не оставить на нём тяжёлый след. Даниил ушёл в себя, казалось, что он постоянно думает, хотя на самом деле в голове его было пусто. Он опять, как и после первого ареста, будто потерял дар речи, и смог рассказать лишь о том, что его действительно подозревали в убийстве начальницы. На слова Лестера о том, что дома совершенно нет денег и еды, Даниил съязвил: — Что же вы, Филипп Николаевич, всё это время бездельничали? Могли бы за это время состояние сколотить на своих переводах. У Лестера складывалось впечатление, что он теперь действительно живёт с чужим человеком. Даниил вроде вернулся, а вроде так и остался весь в глубоких отвратительных мыслях, которые травили его два месяца в тюрьме. Всё вокруг раздражало его и наполняло душу безвыходной злобой: и жалостливые взгляды ослабевшего, постаревшего Филиппа Николаевича, и безостановочная болтовня Катерины, и неуклюжие вопросы друзей и знакомых. Внешне это не проявлялось, Даниил никогда не выглядел разозлённым, он выглядел грустным и мрачным, как воплощение всех старых стихов Лестера. «За что? За что? За что? — вопрошал Лестер в своём дневнике, вновь пытаясь излить свою истерику на бумагу. — За что бросили его в это ужасное место, в клетку, как какого-то зверя? Водили его на допросы и обращались с ним так, будто он действительно убийца? Меня там не было, но я со своим проклятым воображением представляю, что там происходило, и мне больно, что моего мальчика втоптали в эту грязь. Я вижу, как ему больно и как он этого стыдится. Я спрашивал у него, что ему нужно, что мне сделать для него, пытался разговорить, допытывался. Но тут и так всё ясно. Он страдает от мыслей, которыми он весь пропитался, как запахом курева, в тюрьме. Если бы я только мог быть там вместе с ним! Ведь всё оттого, что он был одинок всё это время. Он подавлен, ни я, ни Катя не можем ничего сделать. От моих рук он уворачивается, как больная кошка, не хочет говорить, скучает, читает что-то, и выглядит так плохо, что мне хочется упасть на колени и просить прощения, хотя я ничего ему не сделал дурного. Хочется извиняться за то, что два месяца провалялся, как идиот, больной и бесполезный, что заработал мало, что не имел возможности обивать пороги каких-нибудь учреждений и требовать освобождения Дани. Это уже не тридцать второй, когда я мог подойти, обнять, утешить. Я ничего уже не могу с ним сделать. Я даже не могу спросить, сделали ли с ним что-нибудь. Ведь наверняка били. Если бы не нашли настоящего убийцу, Даню бы убили. Убили. То, что его не убили, чистая случайность. Зачем он так? Зачем делает вид, что мы чужие? В последнее время часто думаю о боге. Насколько было бы легче, имей я хоть каплю религиозности в себе. Но я был так воспитан, что ни капли ни мне, ни сестре не досталось. Чем себя утешить? Чем утешить Д.? Итальянского уволили из университета. Д. на работу не принимают. Катерина кричит, что бросит Аннушку. Денег нет ни у кого. Чем жить мы теперь будем, я не знаю. Господи, за что?»

***

Мария Павловна перестала навещать их. Началась учёба, и времени на неё у Маши уходило много из-за её медлительности. Тем более, Даниил и Лестер перестали быть такими гостеприимными, как раньше. Маша очень редко приходила к ним вместе с тёткой, и молчаливость Даниила её пугала. Даниил больше не мог декламировать стихи Лестера, картинно мечась по комнате и воздевая руки к небу. Он всё чаще уходил к своим друзьям и знакомым, к тем, которые не были друзьями и знакомыми Лестера, и всё чаще от него пахло спиртным. Октябрь прошёл незаметно. Месяц, ранее праздничный и особенный, стал обычным. Лестер был рад хотя бы тому, что Даниил не перестал носить «обручальное» кольцо. Бедность сдавливала. Немощность Лестера не позволяла ему переводить так бойко, как раньше. Даниил, не сумев устроиться на новую работу, был вынужден начать продавать свои вещи. Он продал пиджак практически за гроши. Свою распрекрасную сковороду, на которой идеально получалось любое блюдо, продал соседу. В конце концов пришлось взяться за святое — за книжный шкаф и полку. Книги, потрёпанные и уже непопулярные, много не стоили, да и найти покупателей было сложно. Но Даниил настойчиво продолжал предлагать всем подряд романы и мемуары, которые все эти годы сам покупал или получал в подарок от Катерины и Филиппа. Некоторое время так можно было прожить. О будущем уже не думали и просто боялись его.