Пиши обо мне

— Что вы пишете? Этого вопроса Лестер не слышал очень давно и чуть ли не выронил ручку. Даниил смотрел на него близорукими, невидящими со сна глазами, полулёжа в своей кровати. Лестер действительно писал, сидя за столом и по привычке попивая плохой чай, потому что было утро воскресенья, а по воскресеньям он обязательно писал что-нибудь в дневник. «9 янв., 38» — всё, что было написано на листе. Лестеру почему-то стало стыдно, когда он вспомнил, сколько тетрадей исписал за последние двенадцать-тринадцать лет своими бессмысленными заметками. — Дневник. Даниил кивнул. — Я тоже хотел написать кое-что. Ещё много лет назад начинал. О нас с вами. Начинал снова и снова, но всё время что-то мешало… Почему вы больше не пишете стихов? — вдруг спросил он. Филипп Николаевич пожал плечами и машинально посмотрел на книжную полку. — Пишу… очень редко. Получается плохо. Поэтому и не пишу. — Что-то его взволновало, надоедливо замаячило в мыслях, но Даниил сбил его своим внезапным вопросом. Действительно, почему больше не было стихов? Были какие-то жалобные, наигранно-бодрые строчки, которые изредка приходили Лестеру в голову и записывались им на последней странице дневника очень мелким почерком. Какой он после этого поэт, если больше не пишет своего, а только переводит чужое? Ведь раньше было всё: и книги стихов, и рассказы, и пьесы… Филипп Николаевич был знаменитостью, творцом. А теперь это было в прошлом и как будто не было никогда. И сам Даниил. Какой из него писатель, если его заткнули после трёх неудачных публикаций? Какой из него актёр? Какой из него музыкант? Да кто он вообще? За Даниилом вскоре пришёл его знакомый — молодой человек, к которому Лестер его неосознанно ревновал. Они вместе ушли, и Филипп Николаевич, проводив их взглядом из окна, остался один с размышлениями. Так теперь происходило часто. Даниил вечно пропадал. Возвращаясь, он всё время молчал, не потому, что хотел причинить боль Лестеру, а от банальной неспособности что-то сказать. И Лестер тоже молчал; а говорил, нервно тараторил, только его дневник, каждое воскресенье вбиравший в себя его жалобы. «Я пытался поцеловать Д.. Он холоден ко мне, как к чужому. Может, ему неприятны и омерзительны мои поцелуи. Может, омерзительно само моё присутствие. Он причиняет мне боль своим равнодушием. Всё это, конечно, глупо. Я понимаю, он слишком изранен. Если подумать, что такое его жизнь? Сплошная череда неудач и жестокостей по отношению к нему.» «Неужели это я во всём виноват? За что он так со мной?» «Кате, думаю, тяжелее, чем кому бы то ни было, и тем не менее она всё выдерживает со своей типичной злобной ухмылкой и злым хохотом. С Аннушкой ей тяжело. С племянницей тяжело. Детей она никогда не хотела, М.П. совершенно некстати свалилась ей как снег на голову. Проклинает сестру за то, что та умерла рано, а перед тем как умереть родила от мерзавца. Оттого, думаю, К. не сильно беспокоится за Д. У неё другие проблемы. Ей главное, что он вернулся живой. Его депрессию (если у него действительно депрессия) К. считает ленью и страхом. Сейчас впервые задумываюсь о том, что К. действительно выглядит бездушной мегерой для тех, кто её близко не знает.» «В пятницу заходила М.П.. Как быстро она растёт, ей уже двенадцать, а всё такая же маленькая, худая. Как странно она смотрела на Д., будто на чужого. Она стесняется нас. А когда-то она хохотала, сидя на его постели, пока он носился по комнате и читал ей меня, Итальянского, Мариенгофа, Есенина.» «Он постоянно уходит теперь. И не говорит, куда. Я знаю, что он запил. Отвратительно, и страшно за него.» «Часто становится скучно. Когда Дани нет, захожу к Николаевым. Люба теперь работает машинисткой, но по вечерам всегда дома. Несчастная, штудирует труды Ленина, хочет вступить в партию, воет, что денег нет, что мигрени её мучают. Как посмотрю на неё, лицо её белое и оплывшее, становится очень её жаль.» «Вечером в пятницу был снова у Ник.. Комнату их не узнать. У них там всё как полагается: отдельная полочка с сочинениями Ленина, портретом Ленина, бюстом Ленина. Пили с Любой чай и говорили. За последние годы я ничего, кроме чая, и не пил, а ведь в общем-то чай терпеть не могу. Л. говорит, что скоро они с братом съедут. Не могут потянуть комнату, хотят уехать в глухомань, им уже всё равно. Л. очень нервная. Говорит, что брату нужно жениться. Вообще оба они несчастные, жаль их. Они похожи на нас с Даней, и от этого уже совсем становится горько за них и за себя до отвращения.» «Вспомнил, Катерина когда-то приносила переводы, кажется, Кафки? В одной из повестей был человек, ставший насекомым. Он сидел в своей комнате и был вынужден смотреть, как плачут его сестра и мать, и страдал оттого, что не мог ничем облегчить их горе. Так себя чувствую я. Так, может, себя чувствует и Д.» «Я не могу так. Позавчера я чуть ли не умолял его поговорить со мной. Я требовал. Не могу жить, видя, что он мучается, но не зная, чем. Я обнял его. Он вдруг заплакал и стал извиняться. Но, опять, не может ничего сказать. Ничего не меняется.» Так подошёл к концу январь. В конце концов что-то опять случилось с Даниилом. Простая дата — тридцатое января, День рождения Лестера — заставила его встряхнуться. На праздничный чай было приглашено четыре человека: Катерина, Маша, Итальянский с женой. Довольно большая компания по меркам последних лет, — а когда-то компании по семь-восемь человек собирались в комнате чуть ли не каждый день. Мария Павловна поздравила Филиппа Николаевича неуклюжим стихотворением собственного сочинения. Праздничным подарком Даниила была новая книга — взамен десятков проданных старых. Лестеру исполнялось пятьдесят три года. Это было странно, но в тот день он вдруг почувствовал себя моложе. Он был счастлив видеть рядом с собой Даниила, на редкость улыбчивого, румяного от горячего чая и плохого вина. Неизменная Катерина с Машей сидели рядом. Итальянский с Кристиной. Небольшая компания, в которой Лестер чувствовал себя нужным. Вечером, когда все ушли, Даниил сам поцеловал Лестера. Смело, будто на что-то решившись, в губы, немного пьяно. Лестеру стало не по себе в тот момент. Это ощущалось как коварная вежливость грабителя перед нападением. Это был последний хороший день Даниила и Филиппа Николаевича. Вскоре после этого, в начале февраля, в их квартире опять был произведён обыск, конфискованы дневники Лестера за тридцать седьмой год и начало тридцать восьмого. Остальные, конечно же, по-прежнему хранились у Катерины. Страх охватил Лестера. В этих дневниках не было ничего противозаконного, но он боялся, что при желании в дневниках найдут и «контрреволюцию», и «агитацию», и ещё чёрт знает что. Всем, кто был готов слушать, Лестер рассказывал о случившемся. Он сходил с ума, не мог спать по ночам, и каждый раз, глядя на Даниила, с трудом сдерживал слёзы, думая, что теперь Даниила непременно посадят по его вине. Даниил пока что лишь смутно понимал серьёзность угрозы, нависшей над ними. И пытался утешать, когда тяжесть тёмных вечеров, духота и страх душили Лестера. — Вы ведь ничего там сомнительного не писали, — вкрадчиво говорил он, обвивая руками плечи Лестера. — Ведь не писали же? Даниил мучился от угрызений совести. Он будто проснулся — вынырнул, наконец, из собственных мыслей, увидел, как исстрадался его любимый человек. Даниил смотрел на него и видел странного молодого старика, вроде бы ещё красивого мужчину, но настолько разбитого переживаниями, что казалось, Лестер мог умереть на месте. Худой, весь из углов и изгибов, из теней, костей, кожи, бороды и волос с проседью — Филипп Николаевич теперь сам походил на смерть. Даниил только теперь понимал, сколько боли причинил ему своим молчанием и холодностью. Вот он, его пожизненный возлюбленный, живёт с ним в одной комнате, его нужно было ценить, ласкать, обнимать. А теперь уже, кажется, было поздно навёрстывать упущенное. Но Даниил всё равно пытался. И обнимал, и незаметно прикасался губами к любимому лицу, и, к своему стыду, смаргивал слёзы. — Ничего они в этих дневниках не найдут, — уверял Даниил, хотя сам не знал, о чём Лестер в них писал в последние годы. — А если найдут… если найдут? — взволнованно спросил Лестер, сжимая руки Даниила на своих плечах. — Даня! Зачем я вообще всё это писал... только бумагу портил... Даниил покачал головой. — Всё будет хорошо.

***

Один за другим были арестованы знакомые Даниила и Лестера. Зоргенфрей, Заболоцкий, Тагер, Лившиц. О каждом из них Лестер писал в своих дневниках, хотя ни о чём, за что можно было бы арестовать, не писал. Филипп Николаевич слёг в больницу после сердечного приступа. Больница, в которую его доставили, почему-то именно в тот момент была забита до отказа. Лестеру повезло попасть в палату, в которой помимо него было всего лишь два человека. В тот день, когда сражённого болью Лестера увезли, Даниил окончательно пришёл в себя. Он больше ни секунды не мог думать о себе, своих бедах и невзгодах. Все его мысли, как у одержимого, сосредоточились на Лестере. Даниил каждый день порывался навещать его, хоть и не всегда удавалось. В первые дни Лестер был очень плох и не хотел, чтобы его навещали. Потом немного «поправился». У него хотя бы появились силы на то, чтобы говорить и писать, чем он и воспользовался. Так случилось, что лечащий врач Лестера был его давним знакомым. С ним Лестер договорился, чтобы Даниила и Катерину всегда беспрепятственно пускали к нему в палату. Также врач благодушно снабдил его тонкой тетрадью и карандашом — Лестер испытывал потребность записывать какие-то разрозненные отрывки новых стихов. Впервые придя навестить Лестера, Даниил был в ужасе. Слишком страшно выглядела эта угловатая фигура в больничных простынях. И глаза, тёплые, любящие и строгие одновременно глаза за маленькими стёклышками очков напугали Даниила, как пугали когда-то давно, в самом начале. — Я совсем… с ума сходил… пока к вам меня не пускали, — прерывисто затараторил Даниил, встав рядом с койкой. Лестер смотрел на него внимательно и ласково… — Катерина тоже очень хочет прийти, но она не знает, когда освободится. Как вы здесь? Вас лечат? Лечат? Вам что-нибудь нужно? Он не знал, что говорить, и говорил всё без разбора, стесняясь присутствия двух посторонних полуспящих мужчин в палате. Донимал Лестера расспросами, не нужно ли что принести из дома, или, может, купить каких-нибудь фруктов. Лестеру ничего не было нужно, «только принеси, если можешь, Чехова, если ты его ещё не продал…» — Катерина на днях придёт, обязательно придёт, — твердил Даниил, будто это было очень важно. В тот момент он действительно почувствовал, что ему необходима его подруга, которая, в отличие от него, смогла бы даже теперь сохранять спокойствие и шутить. Лестер ничего, кроме нежности к Даниилу, чувствовать не мог. В его грудной клетке будто горела лампа, от которой было больно, светло и тепло. Через несколько дней, действительно, Даниил пришёл не один, а с Катериной. Лестер соскучился по ней и потребовал рассказать, что нового произошло за последние дни с ней и Машей. — Всё просто прекрасно. С Аннушкой я окончательно порвала, — степенно рассказывала Катерина, сидя у койки на том стуле, на котором обычно сидел Даниил. — Он стал бить Марию Павловну, а я ни секунды не собиралась этого терпеть. Мария Павловна в полном порядке, не переживайте. Только страшно переживает за вас. Упорно продолжает приносить двойки по математике. Дед перестал с ней заниматься, плохо ему. Вот и все мои новости. — А что там у Итальянского, у Кристины, Сони? — спросил Лестер. — Ну… не арестовали кого ещё? Катерина прищурилась. — Всё хорошо. Лестер кивнул. — Сам понимаю… зря я всем растрезвонил, что дневник у меня изъяли? Теперь, наверное, все думают, что эти аресты из-за меня… Катерина кивнула: — Зря, конечно, но что сделаешь. — Бред! — рявкнул Даниил, стоявший рядом. — Ничего такого они в дневниках найти не могли! Или ты думаешь, что Филипп там документировал контрреволюционные планы своих друзей? Катерина гордо выпрямилась и ответила: — Дурак ты, ничего я не думаю. Это другие думают. Я-то знаю, что Филипп писал в основном о тебе, обо мне иногда и о своей работе. Филипп Николаевич пару раз кивнул. Подумав, спросил: — Сколько их теперь? Он спрашивал об арестованных. Катерина не хотела отвечать, но Лестер смотрел на неё очень уж требовательно, так что она не стала ничего скрывать: — Семеро. Может, о ком-то ещё не знаем. — А Итальянский?.. — Да нормально всё с ним! Пока не трогают. Живут на Кристинину зарплату, всё хорошо. «Всё хорошо», — повторил Лестер. Ему становилось лучше, он мог ходить и с радостью прогуливался с Даниилом и Катериной по больничным коридорам. Через несколько дней — новая беда. Бронхит. Состояние Лестера ухудшилось, и всё же он продолжал настаивать, чтобы Даниила к нему пускали. Он продолжал попытки нацарапать в тетради какие-то стихи, когда в болезненном полубреду накатывало вдохновение. Нетвёрдая рука не могла написать ничего вразумительного, и когда Лестер находил в себе силы говорить, он просил Даниила записать пару строк. Даниил приходил так часто, как только мог, и оставался настолько долго, насколько ему позволяли. Катерина, вырываясь с работы, тоже забегала. Иногда она прихватывала с собой Машу. Девочку пугала странная бледность больного. Приходил Итальянский. Лестеру было тяжело говорить с ними, и все разговоры сводились к пожеланиям выздоровления, после чего Лестер почти что прогонял визитёров, боясь, что они заразятся от него или от кого ещё. С Даниилом было иначе. С ним Лестеру хотелось говорить постоянно. О чём-то неважном и в то же время безумно ценном. О литературе. О музыке. О театре. О нехватке денег. О прошлом и несбывшихся надеждах из прошлого. О Катерине. О Феликсе и Маре Чельбергах. Друг о друге. Но говорил, конечно, по большей части Даниил, а Лестеру приходилось больше слушать. Он закрывал рот платком, ни за что не желая заразить Даню, и говорил как можно меньше, чтобы не сильно мучить Даню своими хрипами. — Видишь, какой я оказался слабосильный, — улыбался Лестер. — Сердце подводит. Болит. Я с детства думал, что оно и подведёт… Даниила захватило странное чувство оголтелой влюблённости. Лестер лежал перед ним, такой уязвимый, жалкий, серый и худой, но Даниил любил его так же сильно, как и много лет назад. Даниил был счастлив. Он говорил с человеком, которого всегда боготворил. Говорил с ним на равных. Имел право обратиться к нему как угодно, на «ты» или на «вы». Пламя горело и в его груди. Оно заставляло Даниила волноваться и сбиваться с мыслей. Это был пожар, в котором горели его любовь к Лестеру и страх за него. «Он действительно может умереть», — думал Даниил и каждый раз ужасался этой мысли по-новому, будто до этого был уверен в бессмертии любимого. «Нет! Не умрёт. Пятьдесят три года — ещё слишком рано. Не умрёт». Врачи говорили, что Лестер поправится, и Даниил заставил себя поверить в его скорейшее выздоровление. Они больше не были «Филиппом Николаевичем» и «Даней», не были поэтом и его вдохновителем, не были творцами, которым заткнули рты. Всё стало чуть проще. Они стали людьми, которые просто любили, любили друг друга настолько, что не могли друг другу наскучить даже долгими разговорами о чепухе. Каждый раз Даниил возвращался из больницы с тяжёлой головой. Ему хотелось избежать одиночества в пустой комнате и пойти к Катерине, переждать у неё очередную ночь. Но Катерина жила в тесноте с отцом и Машей, а встречаться с Михаилом Романовичем не хотелось: по рассказам Катерины, старик имел ужасный характер и не терпел незнакомцев, в особенности незнакомцев с дурной репутацией. «Вот кто будет рад, когда Филиппа не станет, а меня отправят в лагеря», — думал Даниил. Однако Михаил Романович умер раньше него и раньше Лестера. И никто не обрадовался и не огорчился, кроме Маши, которая, хоть и боялась деда, как положено лила по нему слёзы несколько дней. Смерть отца, казалось, не впечатлила Катерину. Она похоронила его с долей облегчения, зная, что он мучился от болей последние несколько лет. Похоронила, будто выбросила многострадальный черновик в корзину. Похороны Михаила Романовича прошли между визитами к больному Лестеру. Катерина не могла избавиться от ощущения, что скоро увидит в гробу и его. Ему становилось хуже. Однажды Даниил, Катерина и Пётр Итальянский пришли в больницу в одно время, около полудня. Торжественно поздравили Лестера с тем, что в больнице он пробыл ровно четыре недели. Во впалых глазах что-то заблестело, Филипп Николаевич приподнялся на подушках, словно ожидая чего-то, — не то чтобы он был рад своему четырёхнедельному «юбилею», нет, дело было не в этом. Он был рад, что три самых важных человека пришли в одно время, и ему не придётся повторять одно и то же каждому по отдельности — говорить в последнее время действительно стало невыносимо тяжело. — Ну, — проговорил Лестер, привычно подавляя приступ кашля, — сначала расскажите, как у вас идут дела. Катерина сидела по одну сторону от его постели, Даниил и Итальянский стояли по другую. Первым начал Итальянский: — У меня никаких новостей, и это, я считаю, очень хорошо. — Очень хорошо, — закивал Лестер. Он пристально смотрел на говорящего через стёкла очков — несмотря на возражения врача, он всегда надевал их, когда кто-то приходил к нему, хотя от этого сильнее болела голова. — Кристина передаёт вам свои пламенные пожелания выздоровления. И вообще… в самом деле. Прекращайте. Выздоравливайте и вылезайте отсюда. Не собираетесь же вы вечно торчать в этой палате. — Итальянский лишний раз обвёл взглядом голые стены и высокое окно, в которое стучался голубь. Наступило молчание, усугублённое присутствием чужих людей. Лестер долго смотрел на своего старого друга, внезапно вспомнив о том, как точно таким же тоном он тридцать лет назад пытался взбодрить его, вывести из творческого застоя. Красивый голос Итальянского, такой же красивый, как и он сам, действовал на людей, как самый вкрадчивый голос совести. Пётр тогда был, наверное, некой временной заменой музы, пока не пришла истинная муза — Даниил. Кажется, Пётр даже не изменился с тех лет. Кажется, даже очки он тогда носил точно такие же, в толстой коричневой оправе. Лестер перевёл взгляд с Итальянского на Катерину. — Отца похоронили благополучно, — отрапортовала она. — С работой у меня всё ужасно, с деньгами — ужасно, ещё чуть-чуть и я буду вынуждена стать поломойкой в этой самой больнице. Так что, может, лучше вам рассказать про Марию Павловну? У неё чуть-чуть лучше дела. Если вам интересно. — Мне всегда интересно всё, что касается Марии Павловны, — проговорил Лестер сквозь комок платка. — Математика её пропала пропадом, помогать ей больше некому — я в математике не лучше неё понимаю. Зато по остальным предметам её хвалят. Она утверждает, что будет врачом, а подрабатывать будет писательством. Или наоборот, ей без разницы. В любом случае, добиться от неё каких-либо проб пера мне не удаётся. Страшно стеснительный скрытный ребёнок, просто кошмар какой-то. Часто спрашивает о вас. Волнуется. Из-за смерти деда плачет и вспоминает про маму. Она замолчала. Лестер улыбался, хотя по глазам было видно, как его что-то гложет. — Катерина — святой человек, — заговорил Даниил, и женщина фыркнула. — Она нашла мне работу. Я смогу пару раз сыграть на чьих-то свадьбах на скрипке, и мне что-нибудь заплатят, и некоторое время мне не придётся заниматься торгашеством. Дома у нас всё в совершенном порядке, я даже нахожу в себе силы и мужество на мытьё пола и стирание пыли с полок. Так что… да, всё хорошо. «Всё хорошо» — означало «возвращайтесь скорее, в нашем доме всё как всегда, всё ждёт вас, и я жду тоже». Лестер это понял. Прекрасно зная, какую реакцию вызовут его слова, с какой-то иронией и стыдом он проговорил: — Я умираю, Даня. Ему было стыдно за повисшее молчание и растерянность в моргающих глазах друзей. «Зачем они так смотрят? Сейчас начнут отговаривать. К чему всё это? Я умираю — всё просто и ясно», — досадовал он. Соседи по палате тактично делали вид, что ничего не слышат. — Чего захотел, — как-то неуверенно сказал Итальянский. — Умирать вздумал. — Нет, — мотнул головой Даниил. — Не умираешь. С чего бы вдруг?.. — он всё сильнее волновался, будто сказанное Лестером доходило до него по буквам. — Вовсе не умираешь. Тебя вылечат. Врачи говорят… — Врачи уже не говорят ничего хорошего или плохого, а я знаю, что это значит. Мои нервы, моё больное сердце, и осложнения… Даня, я уже говорил тебе — я весь одна большая болезнь. Мне тяжело дышать и двигаться. Глаза держать открытыми тяжело. Я не могу удержать карандаш в руке… — Но всё это нормально, когда человек болеет! — возразил Даниил. — У тебя такое вдохновение в последние дни! Строки, что ты диктуешь мне, прекрасны! Ты выздоровеешь, вернёшься домой, будешь там дышать и держать в руке что угодно, хоть гусиное перо, и писать свои стихи и переводы. Всё будет нормально. — Даня, — как можно мягче проговорил Лестер, но сухой больной голос мягко не звучал, — прости меня. Ты не так понял. Я не хотел вас пугать или задевать. Я просто хочу, чтобы вы понимали. Если смотреть на вещи реалистично… это не просто моё магическое «предчувствие», хотя и оно тоже. Я лишь реалистично смотрю на вещи. Даниил покачал головой. Катерина смотрела на него так, будто хотела прожечь, ждала, когда он скажет что-то, что разрушит ужас от слов Лестера. Но Даниил молчал. К его тяжёлому дыханию присоединись всхлипы Катерины. — Мерзкий старикашка, — прошептала она и, не сдержавшись, заплакала. — Ну и умирайте, раз вам так хочется. Умирайте уже быстрее, что вам неймётся? А Даня ваш на мне женится. Лестер хрипло засмеялся. Катерина вылетела из палаты, Итальянский — за ней. Даниил вцепился в руку Лестера и проговорил, почти спокойно, приглушённо, чтобы хотя бы часть слов посторонние не разобрали: — Как я буду без тебя, Филипп? Что мне без тебя делать? Ты у меня… Я же даже говорить по-русски научился у тебя. Всему учился у тебя. Не будет тебя — я и говорить разучусь. Мы же… двадцать три года… нам друг без друга нельзя. Ты вздор говоришь, ты не умрёшь. Лестер покорно кивнул. — Хорошо. Сойдёмся на этом. Всё, что Даниил сказал, Филипп знал не хуже него. Им действительно друг без друга нельзя. Слишком привыкли друг к другу, и, несмотря на все трудности, депрессию Даниила и болезни Лестера, эта привычка, которая, видимо, и есть любовь, не даст им жить друг без друга. …Итальянскому не пришлось долго успокаивать Катерину. Плакать она вообще не любила, тем более по коридору ходили посторонние люди. — Это же всё шутка? — на всякий случай уточнил Итальянский. Они стали у окна в конце коридора. Катерина шумно выдохнула. — Про что? Про то, что я хочу, чтобы Филипп помер? Петя, я люблю его, он мой друг. А насчёт женитьбы на Данииле — господи, да мне уже всё равно. Мы частенько шутили про это. Я всё же была бы рада, если бы мы поженились и создавали видимость нормальной семьи, как будто у Маши настоящие приёмные родители, а не просто дурная опекунша-тётка. А впрочем — плевать. — Подумав, она добавила: — Даню я очень люблю. Как друга, брата. Он мне родной, роднее, чем моя разнесчастная Маша, ты понимаешь?.. Катерина и Итальянский никогда не были друзьями, но были знакомы много лет, и теперь будто породнились через общий страх за общего друга. Катерине захотелось побольше поговорить с Итальянским, чтобы подольше не думать о том, что только что говорил Лестер. — Я по Дане страдала в молодости, — проговорила она, опираясь спиной на подоконник. — Я всего на пять лет старше него, но тогда эта разница казалась огромной. Мне было двадцать два, ему — семнадцать, и я сама не понимала, почему так влюбилась. Сейчас-то всё ясно — он был красивый, молодой и умный, что тут думать, влюбиться в такого несложно. Когда он сказал, что бросает меня и уезжает с Филиппом, я чуть ли не свихнулась от горя. Думала не переживу. А потом взяла и поехала вслед за ним, сюда… Не знаю, на что надеялась. Он был так влюблён в него. И что делать — я перешагнула через эту свою любовь. И после Дани много в кого влюблялась. И счастлива была, представляешь? Благодаря Филиппу мои работы стали востребованы, я стала популярна по всему Петербургу, получала заказы. И всё было хорошо… У меня плохие предчувствия. Видения. Мне кажется, я скоро потеряю их обоих. И что толку говорить, это будет невыносимо, ты и сам понимаешь… Я могла бы часами говорить о том, какие они прекрасные люди. И красивые. Смешно — я же с Филиппом Николаевичем сдружилась благодаря тому, что мы с ним обсуждали, какие у Дани прекрасные кудри и длинные ноги. Не знаю… чувство, будто все мы сейчас гибнем. Она говорила просто и без эмоций, смотря в пол красными глазами, и Итальянский молча слушал. — Как же им всё-таки повезло, — тихо приговорила Катерина, впиваясь ногтями в свои ладони. Она прекрасно понимала, что не нужны Итальянскому её жалобы, воспоминания и размышления. Что это стыдно — изливать кому-то душу. Хотела замолчать, но не могла. — Если оба они прямо сейчас умрут, они умрут счастливыми. С того момента, как они встретились, тогда, в Москве, они были счастливы. Никаких измен, скандалов. Никого другого не любили. Я же... когда Филипп у меня Даню увёл, я других пыталась любить. В одного влюбилась — убили в Гражданскую. Во второго влюбилась — расстреляли. Третий застрелился сам. Женщин было немало, уходили. Ну что ж, ну и ладно. Я больше никого не люблю, кроме Дани и Филиппа Николаевича. От этого и мои истерики. И ведь не могу сказать, что они составляют всю-всю мою жизнь. У меня есть мои картины и моя племянница, с которой я пытаюсь нормально общаться. Просто без них двоих мне будет тяжело. Как никогда тяжело. Итальянский продолжал молчать, так как понимал, что ничего полезного не скажет. Он смотрел на рукава её кофейной кофты с коричневым пятном от краски, и волосы, собранные в куцый неаккуратный хвост, и, казалось, только теперь он смотрел на неё как на человека. Катерина всегда казалась ему машиной, которая функционирует только в присутствии Даниила или Филиппа. А когда их рядом нет, механизм просто затухает и машина спит. Только теперь Итальянский подумал о том, что у этой женщины есть своя жизнь, что она работает, бегает за покупками, что она способна ужинать и пить чай в одиночестве, а не только в компании Дани и Филиппа. И если их обоих не станет, Катерина никуда не денется. Она останется в своей комнате в коммуналке на Лермонтовском, рисовать свои иллюстрации и картины, чтобы обеспечивать свою племянницу — такую же одинокую девочку, как она сама. — Думаешь, Даниила тоже арестуют? — спросил Итальянский тихо. Катерина кивнула. — Скорее всего. Только бы это не случилось раньше, чем Филипп умрёт.

***

Даниил возвращался домой под суровым снегопадом. Мысли о смерти и болезненные воспоминания смешались с размышлениями о том, остался ли дома чай и найдутся ли деньги на сахар. В конце концов холод и необходимость согреться чем-то горячим окончательно вытеснили всё остальное. Перебирая ступеньки подъезда, Даниил не мог думать ни о чём, кроме кружки чая. Чай действительно был, а вот сахара совсем не осталось. Даниил вспомнил: Филипп Николаевич говорил, что у него в кошельке оставалось немного денег — своеобразное «наследство» для Дани. Кошелёк нашёлся в кармане пиджака, который висел на том же стуле, где его оставил Лестер. Нетерпеливо глотая безвкусный чай, Даниил открыл кошелёк. Да, денег и впрямь было мало. За тряпичную подкладку была заложена какая-то бумага, но Даниил не стал смотреть, что это, и с досадой уложил кошелёк на место. Зажжённая лампа и кружка чая вдруг обожгли его: он вспомнил, что задолжал по электричеству за два месяца. Даниил подумал, что для него и Лестера умереть было бы не так уж и плохо: после смерти с тебя не спросят денег, которых у тебя нет, за паршивое электричество или сахар. Весь вечер Даниил писал свой роман — что-то вроде мемуаров. Он начал писать его в тот день, когда Лестера увезли в больницу. Вспоминать свою жизнь с самого начала и частично перевирать её — всё, что оставалось. В тот день Лестер как-то вскользь рассказал ему, что после первого ареста все эти годы взглядом из окна провожал его, когда он уходил. Каждый раз. Потому что боялся за него. Боялся, что Даниила опять заберут, стоит лишь отвернуться, потерять из виду. Это не давало Даниилу покоя. Ночью ему снился Лестер, только гораздо моложе, кажется, ему было лет двадцать — таким Даниил видел его только на фотографиях. Они стояли одни в каком-то золотом осеннем саду, и Лестер опутывал Даниила своими объятиями и улыбался. На нём была рубашка цвета крови и лёгкий клетчатый плащ. Он целовал Даниила в щёки и закрытые веки, называл «своим мальчиком» и шептал ему стихи. Прекрасные, но бессмысленные строки. Даниил счастливо улыбался и всей душой любил эти стихи, хоть и не понимал, что они означают. Ему было стыдно спрашивать. Во сне он плакал от счастья, и проснувшись тоже плакал.