Пиши обо мне

Филипп Николаевич закончил диктовать очередное стихотворение, и Даниил поставил точку. Вдумываться в слова, которые он писал под диктовку, он уже не мог, эта работа стала механической. Он положил карандаш на тумбочку и закрыл тетрадь. Улыбнулся Лестеру и сжал его ладонь в своих. «Всё будет хорошо», — Даниил повторял это теперь часто, как мантру. Уже было плевать на персонал больницы, недовольный регулярными визитами Даниила. Плевать на соседей Лестера по палате, которые невольно слышали их разговоры. Может, наиболее зоркие из них заметили одинаковые кольца на их руках. Всё равно. Хорошо уже не будет. Когда Лестер ещё мог говорить без раздирающей боли в горле, он рассказал Даниилу, какими должны быть похороны. Тихими и короткими. Без застолий. Без оркестра. Даниил не хотел верить, что эту просьбу ему придётся в скором времени исполнять. Пожелтевшими глазами Лестер смотрел на Даниила. Уже без очков, но так, будто прекрасно видел и знал каждое движение. Преданно и тепло. А рука была ледяной. Вторая привычно стискивала у рта платок. — Как ты исхудал, Даня, — прохрипел Лестер. — Конечно, — усмехнулся Даниил. — Есть-то нечего. Если бы Люба не угощала пирожками, совсем бы подох. Лестер смотрел, смотрел на него, будто сквозь свою полуслепоту разглядывал мельчайшие детали. Да, Даниил действительно стал тощим, землисто-бледным, измятым, точно тетрадный лист со спутанными строчками кудрей. Голод и переживания лишили его лицо мягких, чуть женственных черт. А Лестер по-прежнему видел в нём черты, которых давно уже не было, черты молодого и полного сил человека. И снова в своей памяти Лестер возвращался назад. В пятнадцатый год. Вдруг вспомнилась его первая встреча с Катериной. Когда она, такая железная и упорная, сдалась, потеряла надежду вернуть Даниила. По её лицу лились слёзы, глаза со злостью сверкали, когда она говорила. «Он забитый. Вы этого, может, не видите. А я была с ним, пусть всего лишь полгода, но была. И я знаю, какой он израненный. Подумайте: он живёт в совсем чужой стране. Потерял связь с семьёй. Потерял тут мать. Он готов любить каждого, кто бросит ему одно доброе слово. Будьте добры к нему, не разбейте его сердце. Оно сильное, я это знаю. Но не нужно проверять его на прочность. Я ваши нравы знаю… — слёзы из злых глаз хлынули с новой силой. — Знаю…». Филиппу эта сцена показалась нелепой, переживания и слёзы Катерины казались излишними. Он тогда думал, что их с Даней любовь и впрямь не продлится долго и это «разбивание сердца» будет неизбежно. Но случилось иначе. Вот палата. Вот подступающая смерть. Прошло два десятилетия, и Даниил как был любимым и единственным, так и остался. Жизнь у Лестера была богатой на события, было что и кого вспомнить, однако ничто и никто другой сейчас не занимает его мысли. Только Даниил, Даниил, Даниил. — Так… — Даниил посмотрел на тетрадь со стихами, покойно лежавшую на его коленях. — Сегодня больше ничего не напишем?.. Лестер качнул головой. Вдохновение, кажется, иссякало. — Прощай, — так он всегда говорил, когда Даниилу нужно было уходить. И Даниил всегда целовал его руку, прижимал к груди — так всегда прощались Марта и Мария, героини старой поэмы Петра Итальянского, — и отпускал. И уходил. Шёл март, Лестеру становилось всё хуже. Если раньше он мог вставать и хоть немного прогуливаться по коридору и обратно, то теперь был прикован к постели. В последний раз, когда Даниил навещал его, он уже совсем не мог говорить и отдал Даниилу тетрадь, в которую диктовал ему стихи. У Даниила не было сил открывать их, читать и перечитывать, вникать в их смысл. Он взял тетрадь, кивнул, спрятал за пазуху и посмотрел на Филиппа Николаевича. Серые волосы, серые глаза. Весь он стал серым. «Возможно, это последний раз, когда вы его видите живым», — сказал врач Даниилу перед тем, как они вошли в палату. Наверное, врачи ждали смерти Лестера с нетерпением: он всё равно уже был как труп, а в больнице не хватало коек. И Даниил смотрел, смотрел, смотрел, запоминал Лестера «живым». А Лестер стойко смотрел в ответ, не отводя взгляда, медленно моргая. Даниилу хотелось забрать его из этой палаты, где его окружали посторонние люди, вечно кашляющие и сонные, где в окно бились ветки, а врачи не любили мешающих им «посетителей». Было бы правильнее, если бы Филипп Николаевич умер дома, на своей кровати, под старыми фотографиями в соседстве с карточками красивых собак. По какой-то причине Лестеру сменили лечащего врача, и тот перестал пускать к нему Даниила. Даниил не был ему родственником, к тому же, по словам врача, состояние Лестера было слишком тяжёлым. Он умер в результате инсульта, и Даниил узнал только на следующий день. Катерина сообщила ему об этом, позвонив из больницы — она действительно устроилась туда уборщицей, как и грозилась. Этот день в середине марта был ледяным, и Даниил тоже был ледяным, пока обзванивал друзей и родственников Лестера — всех, кому важно было бы услышать о его смерти. Позвонил Итальянскому. Пётр взял на себя организацию похорон, потому что временно не работал, в отличие от занятой Катерины, и не был так убит, как Даниил. Катерина пришла к нему вместе с Машей поздно вечером в тот же день. Девочка начала всхлипывать ещё на лестнице и совсем разрыдалась, когда увидела Даниила. Он обнял её. Катерина села за стол. Она, как и Даниил, ещё не могла плакать, потому что была слишком опустошена, и Мария Павловна лила слёзы за них обоих. — Почему?.. Разве он был таким старым? — наивно спрашивала Маша, задыхаясь на плече Даниила. — Люди умирают не только от старости, — ответил он. — Филипп долго болел. — Почему? — допытывалась Маша. — Нервничал. Боялся за меня. От этого у него болело сердце. Даниил даже смог улыбнуться. Его тронули слёзы Марии Павловны. Ей было уже двенадцать, но когда она плакала, она была похожа всё на ту же восьмилетнюю девочку. «Она совсем не приходила к нам в последнее время. Мне казалось, она и забыла нас с Филиппом», — думал Даниил, растерянно разглядывая красное личико. — Чаю? — спросил он у Катерины. — Есть сахар… вчера ведь на свадьбе… заработал… Катерина отказалась. — Не могу. И без этого тошнит. Маша продолжала плакать, сидя на кровати Даниила, пока он с Катериной разбирал всё, что осталось от Лестера — несколько коробок с документами, бумагами, черновиками, письмами; выбирал, в чём хоронить покойника. Немного успокоившись, Маша захотела почитать стихи Лестера. Даниил порылся на полке и достал «Лидию» — самую первую книгу стихов Филиппа. Он надолго задержал взгляд на обложке прежде, чем отдать девочке книгу со словами: — Ты вряд ли тут что-то поймёшь. Даже я только недавно понял. Маша тоже долго разглядывала обложку: на ней тонкими чернильными линиями был обозначен силуэт девушки, грудь которой залила кровь. Страницы маленькой книги были помяты и местами надорваны. Она была напечатана в 1905 году. Самый первый экземпляр. Начало пути великого поэта. — Всё из-за проклятого дневника, — прошипела Катерина, опять без сил опускаясь на стул. — Не могу… как подумаю о том, что у меня дома этих его дневников целый шкаф… страшно… — Думаешь, это правда? — Даниил сел напротив. — Что они действительно арестовывали людей по его дневнику? Катерина пожала плечами. — Бред. Это бред. Не может такого быть, он не писал ничего, что могло бы вызвать подозрения. Почему тогда ты и я всё ещё на свободе? Я говорила ему об этом, но он всё равно считал себя виновным. Его это… Она не смогла сказать «убило». Отказывалась верить. Мария Павловна никак не могла разобрать символистских стихов из «Лидии» и выпросила её себе на время. — Даже не знаю, на что мы пришли… — проговорила Катерина с досадой, натягивая пальто в прихожей. — Видеть не могу его вещи. Даже сказать ничего не могу. Даже обнять тебя не могу. Не верю… «Ничего… Лев тоже сегодня заходил посочувствовать, тоже не мог ничего сказать, — вспомнил Даниил. — И Владычины пытались что-то промямлить. А Люба почему не зашла?.. А, точно, уехала ведь…» Катерина и Маша ушли ночью, когда девочке давно уже нужно было спать. Из комнаты Владычиных послышался плач ребёнка, разбуженного шумом в прихожей, был слышен злой шёпот Ольги. «Звони мне, если что», — сказала Катерина на прощание. Даниилу хотелось уйти с ними. Пробормотав извинения в сторону двери Владычиных, он вернулся в комнату. Как страшно она стала выглядеть. Как после погрома: из-под кроватей и из комода вынуты пыльные коробки, стол завален, книжный шкаф обеднел. Странно, что хотя бы стены остались теми же. Всё та же пёстрая стена с фотографиями. И на стуле всё так же висит пиджак Лестера. Даниил так и не осмелился его убрать. Он снова достал из кармана кошелёк. Вещь, которая имела не последнюю важность для них обоих, так как содержала их средства к существованию, теперь потеряла всяческий смысл. Даниил достал оставшиеся там монеты и положил в карман своих брюк. Но кошелёк не остался пустым. Под подкладкой хрустела бумага. Даниил достал её. Это была записка, написанная чьей-то нервной рукой и адресованная Лестеру. Послѣ ночи проведенной съ Вами я слишкомъ смущенъ такъ что оставляю Вамъ эту записку и ухожу пока Вы еще спите. Надѣюсь что вечеромъ, когда мы встрѣтимся въ нашей аллеѣ, этотъ стыдъ уйдетъ. Вчера Вы предложили мнѣ уѣхать въ Петербургъ съ Вами. Вы сказали подумать. Но я думаю, тутъ не о чѣмъ думать. Заберите меня съ собой, куда бы Вы ни направлялись. Я знаю наскучу Вамъ скоро. Вы можете бросить меня какъ только захотите, только дайте мнѣ быть рядомъ съ Вами еще хоть нѣсколько дней. Вашъ Д. Даниил не верил своим глазам. Это правда? Все эти двадцать три года Лестер хранил эту записку? Буквы с длинными хвостами, ошибки, упущенные запятые, неуклюжие слова — это было дорого ему? А сам Даниил даже забыл, что когда-то писал это. Да, да, в тот день, вечером, они действительно встретились в их аллее, и Даниил, страшно стесняясь, повторил, что действительно хочет поехать с Лестером, и тот не мог скрыть своей радости, потому что в глубине души боялся отказа… Какое число это было?.. какое число того самого октября? — Филипп, — тяжело произнёс Даниил и опустился на стул. — Филипп… — он беззвучно засмеялся. — Ты как будто специально это подстроил… чтобы я именно сейчас это нашёл, да? Он ещё не видел труп и не до конца верил в смерть Лестера. «Зачем ты хранил её так долго? Она вся выцвела и рассыпается, — проговаривал Даниил мысленно. — Двадцать три года… двадцать три года…» Он целовал жёлтую бумагу в разводах, представляя, что когда-то, хотя бы раз в жизни, её поцеловал и Филипп. Он по-новому смотрел на заваленный хламом стол, рыжие стены, пол, две заправленные кровати, шторы. Двадцать три года они прожили здесь. Вместе. Вдвоём. Не несколько дней или недель, как ожидал мальчик, влюблённый в поэта. Гораздо, гораздо дольше. Этого ли хотел тот мальчик? Нет, совсем другого. Они с Лестером мечтали о заграничных поездках, славе и успехе, а получили комнату в коммуналке и гордый статус «запрещённых писателей». Шторы… Даниил вспомнил, что за шторами по-прежнему прячутся цветы, которые он поливал, следуя инструкциям Лестера. Теперь они будут напоминать о нём. Как и всё в этой комнате. Как и всё в этом городе. Как и сам Даниил. Он будет помнить Лестера, потому что, как бы ни пытался это отрицать, они растворились друг в друге, стали не копиями, но книгами друг о друге. Ребёнок Владычиных давно не плакал, в квартире было тихо. Даниил выключил лампу, но опустить голову на подушку никак не мог. Он долго сидел в темноте на своей кровати, вспоминая стихи Лестера о смерти и потере, шептал строки, которые особенно любил. Но ни одна из них теперь не казалась правдивой. Поэт писал одно, а вышло другое. Поэт писал об облегчении от смерти и красоте страданий и траура, а Даниил теперь видел, что нет никакой красоты, есть только уродливая боль, выпучивающая глаза, вытягивающая лицо в маску, стискивающая желудок ремнём. И всё же он долго, любовно и преданно повторял любимые строчки. А потом долго не мог уснуть, прижимая к клокочущему горлу свою старую записку. Послезавтра должны были состояться похороны.

***

Похороны решили провести у Итальянского, потому что он жил на первом этаже, так что в его квартиру было легче внести гроб, чем к Даниилу на четвёртый или к Катерине на третий. На похоронах присутствовало десять человек. Могло бы быть девять, если бы Мария Павловна не уговорила тётку взять её с собой. Ей очень хотелось попрощаться с Лестером, который всегда был добр к ней, а Маша не могла не платить за доброту самой искренней детской любовью. Присутствовали в основном друзья, из родственников покойника было лишь два человека. Даниилу не удалось дозвониться до сестры Лестера, Марины Николаевны. Даниил, Катерина и Маша держались вместе, как-то отдельно от остальных. Даже Итальянский с женой Кристиной стояли поодаль. София, бывшая жена Итальянского и подруга покойного, тоже. Даниил, однако, нашёл в себе силы подойти к Петру и поблагодарить за организацию похорон. — Ничего, — Пётр угрюмо похлопал его по плечу. — Просто договорился с кем надо. Гроб стоял в центре гостиной. На него опирался венок. Рядом с гробом, как у больничной койки, сидел Даниил, сжимая в руках тетрадь с последними стихами Лестера: боялся с ней расставаться. Катерина и Маша стояли рядом. Маша плакала. Дома она уже нарыдалась в голос, так что теперь плакала тихо, тоненько скуля и задыхаясь. Ладони Катерины лежали на её дрожащих плечах. Катерина уже не обращала внимания на покойника, ей не было его жаль, её сердце рвалось от жалости к Маше и, конечно, к Дане. Катерина вслушивалась в каждый его вздох. Даниил ни о чём не думал. Он испытывал то же самое, уже забытое чувство, которое сразило его много лет назад, когда он впервые попал в Россию. Это был пятый год, это была первая революция, и дым и крики бастующих — это всё, что окружило мальчика при выходе из поезда. Тогда он был напуган и не мог ни с кем говорить, будто забыл все русские слова, которым его учила мама, и это только усиливало его страх. То же самое было и на похоронах мамы. Люди жалели несчастного мальчика, потерявшего мать, а он смотрел на труп и ничего не мог сказать им. И теперь — то же самое. Даниил забыл, как разговаривать, как формулировать мысли, и их обрывки летали в голове вхолостую. Люди входили в комнату и выходили, а потом возвращались, и все тихо переговаривались, но Даниил никого не слышал и не видел. Их было двое — Даниил и труп, к которому он ничего не чувствовал. Это был не Лестер — у Филиппа никогда не было настолько безразличного, нечеловеческого выражения лица. Даже когда он спал. И всё же Даниил предпочёл бы сидеть вот так, почти наедине с покойником, вечно, нежели позволить кому-то закопать в землю тело, когда-то бывшее Лестером. Люди подходили к Даниилу, чтобы выразить своё сочувствие и скорбь, и ему было стыдно за то, что он ничего не мог ответить. Лишь изредка кто-то слышал обрывки фраз, которые Даниил говорил Катерине или самому себе. «Я ждал, что он в наш дом…» «Я ждал, что он вернётся…» «Был уверен…» «Он и правда никогда не вернётся в наш дом? Да. Никогда не вернётся», — Даниил, наконец, понял это, неотрывно глядя в сомкнутые веки. Ладони покойника лежали на его животе, одна на другой. Кольцо на безымянном пальце. Широкое, серебряное, с поперечными неровными полосами. Даниил снял точно такое же со своей руки и хотел надеть на указательный палец трупа. Это показалось правильным на какую-то секунду. В последний момент передумал. Какой-то мужчина, приходившийся родственником Лестеру, чуть ли не устроил скандал, обронив — наверное, специально — очень грубую фразу о Данииле и его отношениях с Филиппом. Даниилу было всё равно, но Кристина и Итальянский, слышавшие это очень отчётливо, были возмущены. Когда мужчину попросили удалиться, он так же возмутился. В шуме тихих голосов прозвучало слово «наследство». — Что ему нужно? — спросил Даниил у Катерины, слегка придя в себя. — Наследство в виде пустого кошелька я могу ему отдать хоть сегодня. «А тетрадь — никому не отдам», — Даниил сильнее сжал пальцы на обложке тетради. С этого момента он больше не мог игнорировать чужие голоса. Все что-то говорили, шуршали чёрные одежды, шаркали подошвы. Даниил догадался, что скоро нужно будет ехать на кладбище, и встал, пошатываясь. Гроб вынесли посторонние люди, которых никто не знал, и поместили в автомобиль. С ним ехал только Даниил. От Боровой улицы, где жили Итальянские, до Волковского кладбища было недалеко, так что остальные добирались пешком. Некоторые вовсе пожелали уйти, в их числе и скандальный родственник. До кладбища добралось шесть человек. Даниил. Катерина. Маша. Итальянский. Кристина. И какая-то худая девушка — никто её не знал, кроме Итальянского. Она была студенткой университета, в котором тот раньше работал, и преданной поклонницей творчества Лестера. Холод в тот день был крепкий, зимний. Кладбище было в снегу. Белизна резала глаза. Панихиды не было, гроб сразу принесли к могиле, чтобы желающие простились перед погребением. «Глубокая яма, — подумал Даниил, глядя в уготованную могилу. — Трудно, наверное, было копать. Или их копают заранее? Заготавливают на зиму?». — Катя, как думаешь, — шепнул он женщине, стоявшей рядом, — их копают заранее, осенью? Катерина усмехнулась, чтобы ничего не говорить. Была тишина. Оркестра не было, как и просил покойник. Даниил думал о том, чтобы самому выпросить у знакомого скрипку, как в тридцать четвёртом для Маши, и сыграть в последний раз для Филиппа. При жизни Филипп очень любил, как Даниил играл на скрипке и пианино. Но Даниил всё равно не смог бы. Несколько дней назад он играл развесёлые мелодии на чужих свадьбах. Он не смог бы теперь играть на похоронах. — Нужно что-то сказать, — несмело произнёс кто-то — кажется, Кристина. Все посмотрели на Даниила. Обведя глазами присутствующих, он пожал плечами: — Ему было бы противно слушать, как мы вспоминаем все его заслуги и добрые дела. Он не любил, когда его хвалили. Все помолчали. — Я всё же могу сказать очевидные вещи ради приличия, — согласился Даниил и откашлялся. И он начал говорить, запинаясь. О том, что Филипп с громадным состраданием относился к чужой боли. Хотя по его стихам может сложиться иное мнение. Но нет, Филипп никогда не преклонялся перед страданиями и делал всё, что мог, чтобы их было меньше. Он ненавидел войну и был одним из немногих, кто встречал войну с Германией без всякого восторга. На его деньги в пятнадцатом году был построен корпус больницы. Филипп помогал деньгами каждому, кто обращался к нему. Когда денег не стало, он помогал добрым словом и советом. Лев Леонидович, если бы смог прийти на похороны, рассказал бы о том, что именно Филипп помог ему с поступлением в училище. Филипп был полон доброты. Об этом могла бы рассказать бездомная собака Чарка, которую он не мог не приютить, несмотря на то, что он и Даниил в те годы сами были как дворняги. Его творчество — это великие стихи. «Лидия», «Венец», «Голод» — это великие книги. Памятники любви и жизни, а не боли, как многие думали… Даниил говорил это, глядя на незнакомую девушку, которая кивала его словам. Ему было стыдно говорить эти пошлые, очевидные, ненужные слова. Глупые, глупые, глупые, бесконечно ненужные. Да не в этих словах был Филипп. Он не в перечне заслуг и добрых дел. Он в тысячах проведённых вместе вечеров и в тысячах кружках плохого чая, и в рукописях, и в объятиях, и в прощении всех грубостей со стороны людей, включая Даниила, и в каждом дружелюбном приветствии. И в сотнях книг, которые он заставлял читать, а потом объяснял их смысл, чтобы Даниил учился лучше выражаться по-русски и лучше разбирался в литературе. Он в обыденной, нелёгкой жизни, которую, как мог, делал легче для себя и своих друзей. За двадцать лет жизни в коммуналке Филипп не сказал злого слова никому из соседей по квартире и лестничной площадке, хотя те давали поводы, и в этом великодушия было не меньше, чем в отстроенной на его деньги больнице. — Всё остальное вы и так знаете, — выдохнул Даниил, закончив бестолковую речь о доблестях мёртвого. Пётр, Кристина, Маша и Катерина действительно знали. Ничего не знала только девушка с огромными выплаканными глазами. Она только теперь решилась подойти к Даниилу и сказала: «Мне очень вас жаль. Я не была с ним знакома лично, но… по его стихам… он был…» И она бессильно развела руками. Даниил кивнул. Гроб пора было заколачивать. Даниил бесстрашно поцеловал ледяной лоб. Труп был надёжно укрыт крышкой гроба. Гроб опустили в яму. Все шестеро внесли свой никудышный вклад — бросили в могилу по горсти земли. — Замёрзла? — ласково спросил Даниил у Маши, отряхивая руки. Девочка кивнула. Незнакомая девушка, пряча под шарфом замороженные руки, поспешила уйти. Время побежало быстрее. Даниилу казалось, что он только на минуту задержался посмотреть, как посторонние мужчины закапывают гроб. Когда он очнулся, Итальянского и Кристины уже не было. Небо потемнело. Катерина и Маша ждали. — Они закопали его, — зачем-то сказал Даниил, подбежав к ним. Катерина подавила стон. Ужас и удивление на лице Даниила были искренними. — Пойдём. — Катерина взяла племянницу за локоть и повела по тесной тропе меж могил. — Отведём Машу к её подружке, ладно? Спрячь свою тетрадку ненаглядную под плащ. Снег начинается — размокнет. Даниил смутно догадывался, к чему она клонит. Она хотела, чтобы они остались вдвоём. Впрочем, и для Маши так было лучше. Она не могла долго находиться рядом с тётей. Шли по проспекту долго. Свернули, попали в какой-то двор. Даниил не замечал ничего и шёл, куда его и Машу вела Катерина. Он смотрел в небо. Вечер был ещё беззвёздным, небо — бледным. Даниил ждал, когда же оно станет рыжим. Оно было таким в ту новогоднюю ночь, когда он наговорил Филиппу всякой чуши. Ночь с тридцать шестого на тридцать седьмой. Может, дело вовсе не в дневниках. Может, та ночь и была смертельным ударом, который пришёлся в самое сердце и спустя год убил. — Я не хочу идти домой, — сказал Даниил, когда Маша исчезла за дверью подъезда. Путь продолжали вдвоём. — Я знаю, — ответила Катерина, отворачиваясь от порыва ветра. — Поэтому мы идём ко мне.